Криминалист 6

Глава 15 Смесь

Запах что-то сказал Чену раньше, чем прибор, отчего его лицо напряглось. Но Чен не делал выводов по запаху. Чен делал выводы по данным.

— Откуда это? — спросил он.

— Асфальт перед складом. Анакостия, промзона.

Чен не стал спрашивать, зачем мне анализ масляного пятна с парковки пустого склада в субботу утром. Просто кивнул, снял с полки коробку с чистыми предметными стеклами, надел белые хлопковые перчатки и вскрыл пакет.

Работал привычно, без лишних движений. Развернул платок на стеклянной пластине, взял пинцет из кожаного чехла, длинный, с загнутыми кончиками, хирургический, и вырезал из пятна квадрат ткани примерно полдюйма на полдюйма.

Положил на предметное стекло. Капнул из пипетки растворитель, четыреххлористый углерод, прозрачный, с резким тяжелым запахом, три капли на ткань.

Подождал минуту, пока растворитель извлечет из хлопковых волокон впитавшиеся вещества. Потом перенес стекло с раствором на держатель газового хроматографа.

«Перкин-Элмер 900» стоял в дальнем углу лаборатории, прибор размером с небольшой письменный стол, бежевый металлический корпус, трубки из нержавеющей стали, датчики температуры и давления, самописец с рулоном миллиметровой бумаги и тонким пером.

Принцип работы — разделение смеси на компоненты при прохождении газа-носителя через длинную капиллярную колонку, набитую адсорбентом. Каждое вещество движется с разной скоростью, выходит из колонки в разное время, и детектор регистрирует каждый компонент отдельным пиком на бумажной ленте.

Чем выше пик, тем больше вещества. Чем раньше появляется, тем легче и летучее компонент.

Чен включил питание. Прибор загудел негромко, ровно, как трансформатор.

Стрелка температуры на панели поползла вверх, колонку нужно прогреть до рабочей температуры, около двухсот градусов по Фаренгейту, это занимает пять-семь минут. Чен стоял рядом, руки в карманах халата, смотрел на стрелку. Я сел на лабораторный табурет у стены и ждал.

Когда температура стабилизировалась, Чен ввел образец в инжектор, микрошприцем, один микролитр раствора, точное движение кисти, как у часовщика. Нажал кнопку «Старт».

Самописец ожил. Перо дрогнуло и поползло по бумаге, вычерчивая ровную базовую линию, горизонтальную, почти без шума.

Первый пик появился через две минуты. Невысокий, узкий. Чен наклонился и посмотрел. Ничего не сказал.

Второй пик через три минуты сорок секунд. Выше первого, шире. Чен сделал пометку карандашом на краю ленты.

Третий пик на пять минут десять секунд. Высокий, крутой и доминирующий. Чен сузил глаза.

Четвертый через семь минут. Средний, размытый, с плечом справа, как будто два вещества выходили из колонки почти одновременно, но не совсем.

Пятый на интервале девять минут двадцать секунд. Маленький, но отчетливый.

Лента ползла еще три минуты, новых пиков не появилось. Чен выключил самописец, оторвал ленту и разложил на столе.

Взял линейку и карандаш. Измерил высоту каждого пика, записал числа на полях. Потом открыл справочник, толстый, в синей обложке, «Каталог хроматографических данных, издание Американского химического общества, 1969», и начал сверять время выхода пиков с табличными значениями.

Я сидел на табурете и смотрел. Не торопил.

Чена нельзя торопить, это все равно что торопить часовой механизм. Он работает с той скоростью, с какой может, и результат приходит тогда, когда должен.

Через десять минут Чен закрыл справочник. Положил ладони на стол, по обе стороны от ленты. Посмотрел на меня.

— Это не масло.

Пауза. Потолочные лампы гудели. За стеной, в подвальном коридоре, капала вода из неисправного крана, размеренно, как метроном.

— Первый пик это легкие углеводороды, парафиновая фракция, типичная для дизельного топлива, — сказал Чен, указывая карандашом на ленту. — Второй этодизельное топливо, основная фракция, средняя молекулярная масса. Третий пик нитрометан. Чистый, технический, высокой концентрации. Четвертый означает смесь нитратов, профиль соответствует аммиачной селитре, разложившейся при контакте с нитрометаном. Пятый означает следы мочевины.

Он положил карандаш на стол.

— В переводе на простой язык, образец содержит смесь нитрометана и дизельного топлива в пропорции примерно один к четырем. Плюс следы аммиачной селитры и мочевины на краях образца, перенесенные с асфальта при впитывании. — Пауза. — Итан, это компоненты самодельной взрывчатки. Кто-то смешивал динитрат мочевины.

Наступила тишина. Капли воды за стеной. Гудение ламп.

— Объясни, — сказал я. Не потому что не знал, а потому что Чену нужно проговорить вслух, выстроить цепочку, убедить самого себя.

Чен встал, подошел к доске на стене, маленькой, грифельной, купленной им за три доллара в канцелярском магазине, и написал мелом формулу.

— Аммиачная селитра, NH₄NO₃, — начал он. — Стандартное азотное удобрение. Продается в любом сельскохозяйственном магазине, двадцать фунтов за четыре доллара, никаких ограничений на покупку. Сама по себе горит плохо и взрывается с трудом, для детонации нужен мощный инициатор. Но если смешать с горючей жидкостью…

Он дописал: «+ CH₃NO₂ (нитрометан) + дизельное топливо».

— Нитрометан это растворитель и горючее, используется в модельных двигателях и гоночных автомобилях. Тоже свободно продается. Дизельное топливо связующий элемент, замедляет реакцию и делает смесь более стабильной при хранении. Когда все три компонента смешиваются в правильной пропорции…

Он поставил стрелку и написал: «ANFO / динитрат мочевины».

— … получается взрывчатое вещество. Не такое мощное, как тротил или динамит, но дешевое, доступное, и при достаточном количестве разрушительное. Пять фунтов уничтожат автомобиль. Пятьдесят снесут стену здания. Пятьсот обрушат этаж.

Чен повернулся от доски и посмотрел на меня. Лицо спокойное, профессиональное, но в глазах за стеклами очков таилась настороженность.

Чен не нервничал. Чен никогда не нервничал. Но он понимал, что только что сказал, и понимал, что за этим последует.

— Этот состав практически не упоминается в криминалистической литературе, — добавил он тихо. — Ни ФБР, ни полиция не включают компоненты ANFO в стандартные протоколы обнаружения. Аммиачная селитра для нас удобрение, нитрометан гоночное топливо. Никто не связывает одно с другим.

Я знал что он имел виду. Через двадцать три года, в девяносто пятом, Тимоти Маквей загрузит грузовик «Райдер» пятью тысячами фунтов такой смеси и взорвет федеральное здание имени Альфреда Мерра в Оклахома-Сити.

Сто шестьдесят восемь погибших, более шестисот раненых. После того дня весь мир узнает, что такое ANFO. Но сейчас октябрь семьдесят второго. До взрыва в Оклахоме двадцать три года. И слова «аммиачная селитра» еще не вызывают ни у кого холод в сердце.

Кроме как у меня.

— Спасибо, — сказал я. — Оставь распечатку.

Чен оторвал ленту с хроматограммой, приложил лист с расшифровкой пиков и подписал, дата, время, описание образца, подпись. Протянул мне.

— Итан.

— Да?

— Откуда у тебя этот образец? — Он все-таки спросил. Не из любопытства, а из ответственности, химик, обнаруживший компоненты взрывчатки, обязан понимать контекст.

— Парковка перед складом в Анакостии. Пятно на асфальте, свежее, шесть-восемь часов. Адрес из дела Кауфмана.

Чен помолчал.

— Нитрометан на открытом воздухе испаряется за двенадцать-шестнадцать часов, в зависимости от температуры. При пятидесяти градусах по Фаренгейту, ближе к шестнадцати. Если пятно свежее и концентрация нитрометана такая высокая, как на хроматограмме, разлив произошел не раньше полуночи. Кто-то грузил или разгружал емкости с готовой смесью. И пролил часть.

— Или выносил из склада.

— Или выносил.

Я убрал распечатку в портфель, кивнул Чену и пошел наверх.

Кабинет Томпсона на третьем этаже угловой, с двумя окнами на Пенсильвания-авеню. По субботам кабинет заперт.

Томпсона нет в здании. Томпсон по субботам играет в гольф на муниципальном поле в Роквилле, а если не играет в гольф, то сидит дома и читает подшивку «Вашингтон Стар» за неделю. Личное время начальника отдела это нечто неприкосновенное, и агент, нарушающий эту неприкосновенность, должен иметь очень веские основания.

Я поднялся на третий этаж, подошел к секретарскому столу перед кабинетом Томпсона.

На столе рулонная картотека с телефонными номерами, под стеклянной столешницей расписание совещаний на неделю. Домашний номер Томпсона я знал наизусть, звонил дважды за четыре месяца, и оба раза жалел об этом.

Телефон на секретарском столе черный, дисковый, тяжелый, «Уэстерн Электрик», модель 500, стандартный для государственных учреждений. Я поднял трубку, набрал номер. Диск крутился медленно, возвращался с щелчком. Набрать семь цифр заняло четыре секунды на каждый оборот.

Гудок. Второй. Третий. Щелчок.

— Томпсон. — Голос хриплый, недовольный. В трубке приглушенный звук телевизора, футбол, вероятно, субботний матч, «Редскинз» играли с «Далласом» или «Сент-Луисом», не помню.

— Сэр, это Митчелл. Прошу прощения за субботу. Мне нужно тридцать минут, лично, в офисе.

Пауза. Три секунды. Я слышал, как Томпсон вынул сигару изо рта, характерный влажный звук, и положил на что-то твердое, край пепельницы.

— Что случилось?

— Не по телефону, сэр. Через полчаса, если можно.

Еще одна пауза. Потом:

— Через сорок минут. Мне нужно одеться.

Положил трубку.

Томпсон появился в кабинете через тридцать семь минут, я засек по настенным часам в коридоре, «Дженерал Электрик», круглые, с черными стрелками, такие висят в каждом федеральном здании от Аляски до Флориды.

Пришел в субботней одежде, коричневые вельветовые брюки, клетчатая рубашка, ветровка поверх, никакого костюма-тройки, никаких карманных часов на цепочке. Без субботней одежды Томпсон выглядел моложе и проще, как обычный мужчина пятидесяти четырех лет из пригорода Мэриленда, а не заместитель директора отдела расследований ФБР.

Открыл кабинет ключом, вошел, не зажигая верхний свет, только настольную лампу с зеленым абажуром. Сел в кресло.

Достал из кармана ветровки сигару, «Маканудо», нестриженую, покрутил в пальцах, не зажигая. Посмотрел на меня.

— Говори.

Я разложил на столе три предмета. Слева хроматограмму Чена, бумажную ленту с пятью пиками, подписанную и датированную.

Посередине адресную книгу Кауфмана, раскрытую на странице с записью «Говард-роуд, 47» и карандашной пометкой «14.10», книга лежала в прозрачном пакете для улик, я забрал ее на время из хранилища вещественных доказательств, расписавшись в журнале выдачи. Справа положил карту Вашингтона, развернутую на юго-восточном секторе, с карандашным крестиком на месте склада и тремя кружками вокруг федеральных зданий.

Томпсон не притронулся ни к чему. Смотрел. Перевел взгляд с ленты на книгу, с книги на карту. Лицо неподвижное, тяжелое, сигара застыла в пальцах.

Я дал ему минуту. Потом заговорил.

— Адрес из книги Кауфмана. Единственный промышленный адрес среди жилых. Рядом карандашом написано «14.10». Понедельник. Послезавтра. Сегодня утром мы с Паркером съездили на место. Склад закрыт, окна заклеены бумагой изнутри, замок новый. На асфальте перед воротами свежее пятно. Я взял образец. Чен прогнал через хроматограф. — Я указал на ленту. — Нитрометан, дизельное топливо, следы аммиачной селитры. Компоненты самодельной взрывчатки на основе динитрата мочевины. Пятно появилось ночью, кто-то грузил или разгружал емкости с готовой смесью и пролил.

Томпсон молчал. Сигара в пальцах не двигалась.

— Три федеральных здания в радиусе трех миль от склада. — Я провел пальцем по карте, от крестика к кружкам. — Министерство труда, Конституции-авеню, двести. Министерство юстиции, Пенсильвания-авеню, девятьсот пятьдесят. Комиссия по ценным бумагам, Норт-Кэпитол-стрит, пятьсот. Десять-двенадцать минут езды от склада до любого из них.

Тишина. За окном на Пенсильвания-авеню проехала полицейская машина, мы увидели короткий всполох мигалки, синее на сером, без сирены.

Томпсон наконец заговорил.

— У нас нет ничего, кроме масляного пятна у ворот чужого склада. Нет жертвы, нет жалобы, нет дела. Адрес из книги арестованного фальсификатора, рядом число, происхождение которого неизвестно. Химический анализ неофициального образца, взятого без ордера, с территории, доступ на которую не санкционирован. — Он перечислил это ровно, без эмоций, как зачитывают обвинительное заключение. — Ни один прокурор не примет это как основание для ордера на обыск. Ни один судья не подпишет.

— Через день что-то взорвется в радиусе трех миль отсюда, сэр.

Томпсон поднял сигару ко рту. Зажал зубами. Не зажигая, втянул холодный воздух через табак, привычка, означающая, что он думает. Глаза на карте, на трех кружках, на расстояниях.

Через десять секунд, длинных, тяжелых десять секунд, он сказал:

— Установи наблюдение за складом. Официально проверка связей Кауфмана. Оформи как продолжение дела номер… — он посмотрел на пакет с книгой, — … какой у нас номер по Кауфману?

— ФД-72–4418.

— Продолжение ФД-72–4418, проверка адреса из изъятой адресной книги подозреваемого. Ты и Маркус, посменно, гражданская одежда, разные машины. Тихо. Никаких контактов с полицией округа, никаких запросов в управление складскими территориями. Если кто-то появится у склада, фотографируй и записывай. Не задерживай, не подходи, не обнаруживай себя.

— Понял.

— И Митчелл.

— Сэр?

Томпсон положил сигару на край пепельницы, массивной, стеклянной, с эмблемой ФБР на дне, подарок к двадцатилетию службы.

— Если через два дня ничего не произойдет, этот разговор не состоялся. Я не приезжал в офис в субботу, ты не звонил мне домой, и масляное пятно на чужой парковке не основание для расходования человеко-часов отдела. Понятно?

— Понятно.

— Если произойдет, мы начнем разговор заново. Уже другой.

Он встал, выключил лампу, надел ветровку. Кабинет погрузился в полумрак, только свет с Пенсильвания-авеню через жалюзи, полосатый, серый, субботний.

У двери Томпсон остановился. Повернулся.

— Откуда ты знаешь про динитрат мочевины, Митчелл? Это не из курса Квантико. Это вообще не из курса. Я тридцать лет в бюро и не слышал этого названия до сегодняшнего дня.

— Читал, конечно же, — сказал я.

Та же фраза. Та же интонация. Томпсон смотрел на меня три секунды. Потом покачал головой, как человек, давно переставший удивляться, но не переставший замечать происходящее.

Вышел. Дверь закрылась. Шаги раздались по коридору, тяжелые, размеренные, затем стихли у лестницы.

Я остался один в пустом кабинете. За окном субботний Вашингтон жил обычной жизнью, гудели автобусы, бегали пешеходы, продавец газет стоял на углу Девятой улицы, пожилая пара с собакой у светофора. Обычный октябрьский день. Двенадцатое число.

Послезавтра четырнадцатое.

Я собрал карту, убрал хроматограмму в портфель, вернул адресную книгу в хранилище и спустился вниз, к служебной стоянке. Сел в «Фэрлэйн», завел двигатель.

Надо заехать домой, переодеться, позвонить Маркусу и составить график смен. Два дня наблюдения, два человека, восьмичасовые смены, шестнадцать часов в сутки на каждого, с перерывами на сон, еду и туалет. Стандартная процедура наружного наблюдения, такая же, как три недели назад в Балтиморе, у типографии Кауфмана, машина, термос, бинокль, блокнот и масса терпения.

Только ставки другие. Кауфман делал фальшивые паспорта. За складом на Говард-роуд, 47, может стоять что-то, от чего вместо двадцати бумажных людей погибнут двести настоящих.

Или ничего не стоит. И послезавтра пройдет, как любой другой понедельник, и Томпсон будет прав, и масляное пятно на чужой парковке останется масляным пятном.

Но пока только наблюдение. Тихое наблюдение.