Криминалист 6

Глава 23 Краски

Звонок раздался в половине восьмого вечера, когда я сидел на кухне с банкой томатного супа «Кэмпбеллс», разогретого на плите, и куском белого хлеба «Уандер Бред».

Николь позвонила десять минут назад, у нас состоялся короткий разговор, всего три фразы: «Как дело?» — «Жду результатов от лаборатории.» — «Позвони, когда получишь.»

Щелчок. Конец звонка. Николь Фарр экономила слова, как патроны, каждое на счету, ни одного впустую.

Телефон на стене кухни черный, дисковый, «Уэстерн Электрик», трубка тяжелая, как кирпич. Я снял после первого звонка.

— Итан. — Голос у Чена ровный, без спешки, но с той особой нотой, какая появляется, когда результат получился чище, чем он ожидал. — Приезжай. Готово.

— Буду через двадцать минут.

Оставил суп недоеденным, натянул куртку и вышел.

«Фэрлэйн» завелся с третьего раза, все-таки октябрь, сырость и аккумулятор слабеет. Пятнадцать минут езды по пустым субботним улицам, мимо Дюпон-серкл с фонтаном, Фаррагут-сквер с памятником адмиралу и темного здания Белого дома за оградой.

Знакомый маршрут: Пенсильвания-авеню, служебный вход, удостоверение и лестница вниз. Пожарная дверь, бетонные ступени, зеленая краска на стенах, плафоны в решетках. Запах химии, нарастающий с каждым пролетом. Дверь «В-12».

Постучал. Вошел.

Чен и Эмили сидели рядом за рабочим столом. На столе порядок, все разложено с военной точностью.

Восемь предметных стекол в пронумерованном лотке, шесть пустых конвертов в стопке, два холста Коула у стены на полу, лабораторный журнал раскрыт на чистой странице, и две ленты самописца, развернутые на длину стола, прижатые по краям стеклянными бутылочками с реактивами.

Чен встал, когда я вошел. Эмили осталась сидеть, блокнот на коленях, карандаш в руке. На щеке у нее виднелся смазанный след чернил от маркера, засохший и забытый.

Рабочий след, какой остается, когда протираешь лицо тыльной стороной ладони, не замечая, что на пальцах маркер. Чен, вероятно, заметил, но ничего не сказал.

— Садись, — сказал Чен.

Я придвинул лабораторный табурет, сел напротив. Чен взял первую ленту, развернул передо мной. Миллиметровая бумага, тонкое перо самописца прочертило спектральную кривую, ряд пиков и впадин, каждый соответствует определенной химической связи в составе вещества.

— Первая лента это грунтовка, — сказал Чен. — Шесть образцов из студии Рейна, подлинные работы, разные годы, от шестьдесят девятого до семьдесят второго. Все шесть дают идентичный профиль. — Он провел кончиком карандаша по кривой, указывая на характерные пики. — Вот здесь, в области девятисот — тысячи обратных сантиметров, пик поглощения оксида цинка. Цинковые белила. Классический пигмент, используется с девятнадцатого века, дороже титановых, но дает теплый прозрачный тон, идеальный для грунтовки под масляную живопись. — Палец сместился правее. — А здесь, в области тысячи семисот пятидесяти, сложноэфирная связь, характерная для льняного масла холодного отжима. Нерафинированного. Холодный отжим сохраняет натуральные смолы, дает маслу густоту и запах, тот самый ореховый, чуть горьковатый. Между прочим, я недавно читал книгу про торговцев в древнем Вавилоне, тогда кунжутное масло было очень ходовым товаром, поставки для храмов золотое дно.

Он задумался, хмыкнул, переложил ленту и взял вторую.

— Теперь два образца с полотен Коула. Те самые, за девятнадцать тысяч.

Кривая на второй ленте шла по-другому. Не кардинально, общий рисунок похож, пики расположены в тех же диапазонах, но высота, ширина и форма нескольких ключевых пиков отличались. Для неспециалиста разница едва заметна. Для Чена как разница между «ре» и «ми» для скрипача.

— Грунтовка на титановых белилах, — сказал Чен, указывая карандашом. — Вот пик диоксида титана, в области четырехсот — пятисот. Титановые белила вошли в массовое производство после войны, дешевле цинковых раза в три, укрывистость лучше, но тон холоднее и плотнее. Промышленный стандарт для готовых грунтованных холстов, тех, что продаются в магазинах для художников, «Фредрикс» или «Утрехт», по два-три доллара за ярд.

— Рейн не пользовался готовыми холстами?

— Нет. Рейн грунтовал сам, вручную. Цинковые белила, разбавленные льняным маслом холодного отжима, два слоя, каждый после просушки предыдущего, неделя между слоями. Это наследие старой школы, так грунтовали в девятнадцатом веке, так учили в Художественной лиге Нью-Йорка до шестидесятых. Рейн окончил Лигу в шестьдесят первом и с тех пор не менял метод. Девять лет одна и та же грунтовка, одно и то же масло.

— А подделки?

— Готовый холст. Фабричная грунтовка. Титановые белила, обычное льняное масло горячего отжима, рафинированное. — Чен положил карандаш на стол. — Человек, писавший полотна Коула, не грунтовал холсты сам. Покупал готовые. Либо не знал о методе Рейна, либо не потрудился воспроизвести его.

— А пигменты?

Чен кивнул Эмили. Она открыла блокнот на нужной странице и прочитала, ровно, четко, как на защите дипломной работы:

— Красочный слой. Сравнение шести подлинных образцов с двумя образцами Коула. Кадмиевый желтый, в подлинниках профиль соответствует марке «Вильямсберг», американское производство, мелкосерийное, ручное перетирание пигмента, характерный широкий пик сульфида кадмия с примесью бария. В полотнах Коула кадмиевый желтый марки «Грамбахер», фабричный, профиль уже, чище, без бариевой примеси. Разница стабильная на обоих образцах. — Перевернула страницу. — Ультрамарин совпадает. На обоих образцах «Виндзор энд Ньютон», стандартная серия. Черная «слоновая кость» тоже совпадает. Белила в красочном слое, в подлинниках цинковые, как в грунтовке. В полотнах Коула титановые.

Эмили подняла глаза от блокнота и посмотрела на меня.

— Два производителя используют кадмий из разных источников. «Вильямсберг» покупает сульфид кадмия у мелкого поставщика в Коннектикуте, добавляет барит как наполнитель. «Грамбахер» у крупного, «Америкэн Цинк энд Кемикал», без барита. Спектрофотометр видит разницу. Невооруженный глаз нет.

Чен посмотрел на нее. Короткий взгляд, не проверяющий, не контролирующий, а тот, каким смотрят на человека, сказавшего ровно то, что сам собирался сказать. Одобрение, выраженное без единого слова.

Потом повернулся ко мне.

— Итан. Грунтовка разная. Масло тоже разное. Один из ключевых пигментов от другого производителя. Общий красочный стиль похож, но химический состав не совпадает по трем позициям из пяти. — Пауза. — Это не Рейн. Полотна написаны другим человеком, на другом холсте и другими красками. Я в этом уверен, как в себе.

Я смотрел на две ленты, лежащие рядом на столе. Две спектральные кривые с двумя подписями, невидимыми глазу, но абсолютные для прибора.

Финч, оценщик с тридцатилетним опытом, увидел разницу через лупу, по форме мазка и углу кисти. Чен увидел через спектрофотометр, по длине волны и высоте пика поглощения. Два разных инструмента, глаз и прибор, пришли к одному выводу.

Полотна, проданные Коулу за девятнадцать тысяч долларов как работы Виктора Рейна, но написанные кем-то другим. Кем-то, кто пользуется фабричными холстами и красками «Грамбахер» вместо «Вильямсберг».

Кто этот человек пока неизвестно. Но теперь у меня на руках не суждение оценщика, не голое высказывание «это не его рука в деталях». Теперь есть химический анализ. Цифры. Кривые. Доказательство, годное для федерального суда.

— Спасибо, — сказал я. — Оба заключения мне на стол в письменном виде, с подписями, датами, номерами приборов. Стандартный формат экспертного заключения ФБР, для прокуратуры.

— К понедельнику, — сказал Чен.

— Договорились.

Я встал и убрал ленты в папку. Посмотрел на Чена и Эмили, до сих пор находившихся рядом, за столом, в окружении блокнотов, предметных стекол и пустых конвертов.

Суббота, восемь вечера, подвал без окон, лампы дневного света, запах формалина и льняного масла. Два человека, проработавшие весь день, вместе, в тишине, в ритме, понятном только им, и нашедшие ответ, невидимый миру, но ясный, как нота камертона.

— Идите домой, — сказал я.

Чен посмотрел на Эмили. Она посмотрела на него. Это заняло всего секунду, короткую, мгновенную, когдарешение принимается без обсуждения.

— Идем, — сказала Эмили. И начала снимать халат.

Я вышел, закрыв за собой дверь. Поднялся по лестнице, вышел на Пенсильвания-авеню.

Октябрьский вечер, тусклые фонари, редкие машины, запах палых листьев. Набрал номер Николь из телефона-автомата у входа в здание ФБР, потратив десять центов. Услышал гудок, затем щелчок.

— Как результаты? — Николь не теряла времени.

— Подделки. Лаборатория подтвердила. Грунтовка, масло, пигменты, все разное. Кто-то писал на фабричных холстах красками «Грамбахер», а Рейн всю жизнь пользовался «Вильямсберг» и грунтовал сам.

— И что дальше?

— Дальше галерея Шоу. Нужно понять, кто писал эти сорок одно полотно целых три года и куда шли деньги. И нужно понять, почему Рейн мертв.

Пауза на том конце. Потом Николь сказала:

— Приезжай. Кофе на плите.

Я повесил трубку, сел в «Фэрлэйн» и поехал в Фогги-Боттом. По дороге через Джорджтаун, мимо закрытых витрин и каменных фасадов, университетского кампуса с горящими окнами библиотеки, перебирая в уме следующие шаги.

Николь открыла дверь до того, как я постучал, услышала шаги на лестнице, или просто знала, что я приеду после звонка, и ждала у двери, хотя никогда бы в этом не призналась.

Одета в домашнее, серая армейская футболка, великоватая, до середины бедра, из тех, что выдают на базовой подготовке и потом таскают до дыр. Темные спортивные брюки, босые ноги на линолеуме.

Волосы убраны в короткий хвост, лицо умытое, без косметики. Кобуры на крюке у двери нет, значит, разрядила и убрала в ящик тумбочки, как делала по выходным, когда на следующее утро не нужно на службу.

— Заходи.

На кухонном столе раскрытая «Вашингтон Пост», субботний выпуск, толстый, с цветным приложением. Газета раскрыта не на первой полосе с Уотергейтом, а на третьей странице второй тетрадки, там, где региональные новости, криминальная хроника.

Николь читала прессу как агент, а не как обыватель. Первая полоса, где политика, можно пропустить. Третья страница, про происшествия, надо прочитать.

Она прошла к плите, не спрашивая, ел ли я. Просто достала из холодильника «Фриджидэр» четыре яйца, масло, нарезанный хлеб.

Зажгла конфорку, поставила чугунную сковородку, бросила кусок масла, оно зашипело, поплыл теплый сливочный запах. Разбила яйца одной рукой, сразу два, точным движением, отработанным на армейских кухнях или на ферме в Вермонте, где завтрак на шесть человек готовят до рассвета.

На плите стоял кофейник. Я потянулся к нему, налил в чашку.

Кофе горький, густой, простоявший несколько часов, пережженный, крепкий до горечи, но горячий. Николь варила кофе утром и не выливала остатки до вечера.

Экономия или привычка. Скорее всего второе, фермерская, деревенская, зачем выливать, если можно подогреть.

Яичница приготовилась за три минуты. Николь сдвинула ее на тарелку, добавила два куска хлеба, поставила передо мной. Себе не положила, видимо, ела раньше.

— Рассказывай, — сказала она, садясь напротив, подтянув ногу под себя, держа в руках чашку с тем же горьким кофе.

Я рассказал подробнее, опуская детали, которые Николь не полагалось знать из-за тайны следствия. Коротко, по цепочке, про Коула и Бостон, про два полотна за девятнадцать тысяч.

Описал студию Рейна на Гранд-стрит и шесть образцов для лаборатории. Результат подтвердился, грунтовка разная, масло разное, один из пигментов от другого производителя. Эьто подделки.

Николь слушала, не перебивая. Глаза на мне, кофе в руках, неподвижная и сосредоточенная. Когда я закончил, задала только два вопроса.

— Сколько полотен прошло через галерею?

— По оценке около сорока. Точное число узнаю из бухгалтерии.

— Рейн получал деньги?

— Неизвестно. Расписки в получении есть, но подписи нужно проверить. Если кто-то подписывал за Рейна, он мог не видеть ни цента. Или видеть, но меньше, чем думает Коул.

Николь кивнула. Отпила кофе. Потом потянулась к газете на столе, перевернула страницу и ткнула пальцем в заметку внизу правой колонки.

Заметка мелкая, шесть строк: «Ограбление галереи „Мидтаун Арт“ на Чарльз-стрит в Балтиморе. Похищены четыре картины стоимостью около сорока тысяч долларов. Подозреваемые не установлены. Расследование ведет полиция Балтимора.»

— Балтимор, — сказала Николь. — На прошлой неделе. Ограбление галереи. Четыре картины. — Посмотрела на меня. — Стоит проверить, один звонок в балтиморское отделение, сравнить списки покупателей. Если кто-то из клиентов «Мидтаун Арт» покупал и у Шоу, это пересечение.

Я поставил вилку на край тарелки.

— Николь, это другое дело. Ограбление это физическая кража, другая механика и люди. У меня мошенничество с подделками и, возможно, убийство. Не стоит распылять внимание на каждую галерейную историю в газете. Разные преступники, мотивы и методы.

Она выслушала. Спокойно, не перебивая, с тем ровным выражением лица, какое появлялось, когда ей объясняли очевидные вещи. Потом сказала, тем же тоном, только чуть короче:

— Один звонок. Десять минут. Если не совпадает, тогда забудь.

— Мир подделок и мир краж разные миры. Подделки требуют тихих и долгих действий, определенного уровня интеллекта. Ограбления проводятся грубо, быстро и на виду у всех. Люди, организующие многолетнюю схему с десятками полотен, не лезут через окно галереи ночью с монтировкой.

— Я не говорю, что одни и те же люди. Я говорю, что один звонок покажет, пересекаются ли покупатели. Если да, то это нить. Если нет, ты потеряешь всего десять минут.

Я открыл рот, чтобы сказать еще что-то, и остановился на полуслове. Аргумент, уже сложившийся в голове, рассыпался, не успев дойти до языка, потому что она права.

Всего один звонок. Десять минут. Никакого риска, минимальные затраты, потенциальная зацепка.

Простейшая арифметика расследования гласит, что если проверка занимает всего десять минут, а потенциальный результат намного больше, то надо проверить. Не обсуждай, не спорь, не строи теории. Проверяй.

Она смотрела на меня. Тот же ровный взгляд, бездонные карие глаза, без нажима и без ожидания. Просто смотрела и ждала, когда я приду к выводу, к которому она пришла тридцать секунд назад.

— Позвоню в понедельник, — сказал я.

— Хорошо.

Ни торжества. Ни тени улыбки. Ни малейшего намека на слова «я же говорила».

Она просто взяла пустую чашку со стола, пошла к раковине, открыла воду, помыла чашку, и поставила на сушилку. И пошла жить дальше в мире, где вопрос решен, закрыт и не требует обсуждения.

Вот что меня раздражало. Не ее правота, а кое-что другое.

Николь даже не заметила, что спор вообще состоялся. Для нее существовал один момент: «я сказала, все верно, теперь двигаемся дальше». Все промежуточное, возражения, аргументы, контраргументы, прошло мимо нее, как шум за окном, не относящийся к делу.

Пока я строил доводы и подбирал формулировки, она уже стояла у раковины и мыла чашку. Подумала один раз, точно и коротко.

И пошла дальше. Без остановки, без оглядки. Также, как бегала, три мили разминка, настоящая работа после шести. Также как стреляла, пять из пяти в десятку, без промаха и повторов.

Я доел яичницу. Отнес тарелку к раковине, где Николь домывала чашку.

— Ты всегда права, — сказал я.

Николь закрыла кран. Поставила чашку на сушилку. Вытерла руки белым, вафельным полотенцем, висящим на крючке у плиты. Повернулась.

— Не всегда, — сказала она. — Но когда права, не вижу смысла делать вид, что нет.

И ушла в комнату, к дивану и газете, к оставшимся двадцати страницам «Вашингтон Пост» с региональными новостями, криминальной хроникой и расписанием телепрограмм на воскресенье.

Прошла мимо меня, босая, в армейской футболке, с серебряной цепочкой с подковкой на шее. прошла и не обернулась, потому что разговор закончен, чашка вымыта и мир продолжается ровно с того места, где все началось.

Я остался у раковины с пустой тарелкой и полотенцем в руках. Вытер тарелку, поставил в шкаф. Налил себе еще кофе, горького, перестоявшего, крепкого, и сел за стол.

Из комнаты доносился шорох газетных страниц. Николь читала, подтянув ноги на диван, над плечом у нее горела лампа с желтым абажуром. За окном ночной Потомак, огни Росслина, послышался далекий гудок баржи.

В понедельник я все-таки позвоню в балтиморское отделение. Возьму список покупателей «Мидтаун Арт» и сравню со списком покупателей «Шоу Контемпорари».

Если пересечение есть это нить. Если нет то это всего десять потерянных минут.

Я отпил кофе. Горький, густой и пережженный. Но горячий. Этого достаточно.