Криминалист 6

Глава 14 Пятно

Суббота. Утро серое, плотное, октябрьское, из тех вашингтонских рассветов, когда небо висит так низко, что кажется, до него можно дотянуться рукой с крыши трехэтажного дома. Температура около пятидесяти градусов по Фаренгейту, ни дождя, ни солнца, просто ровная серая пелена от горизонта до горизонта.

Дэйв ждал у бордюра на Мэйпл-авеню, в восемь ноль-ноль, как договаривались. Я подъехал на «Фэрлэйне», Дэйв сел на пассажирское, хлопнул дверью. В руке бумажный стакан с кофе из кухни, на куртке след томатного соуса, видимо, Мэри опять готовила с утра, или не отстирала вчерашний фартук, или и то и другое.

— Доброе утро, — сказал я.

— Суббота, — ответил Дэйв, подняв указательный палец вверх. Как будто этим все сказано.

Я выехал на Джорджия-авеню, на юг, к центру. В субботу утром пригороды Силвер-Спринга пустые, ни школьных автобусов, ни служебных машин, только редкие ранние покупатели у дверей «Пиплс Драгстор» на углу и почтальон в серо-голубой форме, катящий тележку по тротуару.

От Силвер-Спринга до Анакостии через центр Вашингтона около сорока минут, если ехать по Шестнадцатой улице на юг, потом по Пенсильвания-авеню на юго-восток и через мост Одиннадцатой улицы. Маршрут простой, я проложил его накануне вечером по карте «Рэнд Макнэлли» на кухонном столе, пока Николь мыла посуду после разогретого супа «Кэмпбеллс».

Шестнадцатая улица тянулась через весь город, от окраин Мэриленда до Белого дома, длинная и прямая, как линейка. По обе стороны сначала жилые дома пригорода, потом посольства и особняки дипломатического квартала, потом парки и церкви, и наконец Лафайет-сквер, с фонтаном и деревьями, за оградой Белого дома.

По субботам на площади у Белого дома стояли пикетчики, полдюжины человек с плакатами про Вьетнам, полицейский на лошади наблюдал с расстояния. Обычная картина семьдесят второго года, привычная, как газетный заголовок про Уотергейт.

Я повернул на Пенсильвания-авеню, мимо здания ФБР, огромного бетонного куба на углу Девятой улицы, безликого, тяжелого, с узкими окнами, похожими на бойницы. В субботу здание выглядело еще мрачнее, чем в будни, без людей у входа, без флага на ветру, просто серый бетон на фоне серого неба.

Дальше мимо Капитолия, по Пенсильвания-авеню на юго-восток. Район менялся на глазах, мраморные фасады правительственных зданий уступали место кирпичным домам Кэпитол-Хилл, потом жилые кварталы редели, появлялись пустыри, забитые досками витрины, мусор на тротуарах. К востоку от Капитолия Вашингтон превращался в другой город, беднее, темнее, обделенный федеральными деньгами и туристическими маршрутами.

Мост Одиннадцатой улицы через реку Анакостию стальной, двухполосный, с ржавыми перилами и трещинами в асфальте. Внизу река, узкая, мутная, с заболоченными берегами и запахом стоячей воды и ила.

На том берегу Анакостия. Район, куда таксисты не ездят после темноты, и где полиция округа Колумбия патрулирует реже, чем следует.

За мостом я свернул направо, на Мартин-Лютер-Кинг-авеню, и поехал на юг, вдоль берега. Жилая застройка закончилась быстро, двухэтажные дома сменились одноэтажными, потом одноэтажные уступили место складам, мастерским и мелким фабрикам.

Промышленная зона восточного берега Анакостии тянулась от моста до самого устья реки, длинные кирпичные постройки, металлические ангары с плоскими крышами, огороженные территории с грузовиками и штабелями поддонов, ржавые контейнеры у рельсовых путей. Между складами пустыри, поросшие бурьяном, с колеями от тяжелой техники. На заборах рекламные щиты, потемневшие от непогоды: «Курите Мальборо», «Пепси выбор нового поколения», «Голосуйте за Никсона, четыре новых года».

Запах. Машинное масло, дизельный выхлоп, речная тина, мокрый кирпич.

Промышленный запах, плотный, маслянистый, оседающий на языке. По субботам зона замирала, ворота закрыты, парковки пусты, ни одного рабочего, ни одного грузовика. Только ветер с реки гнал по асфальту обрывки газет и пустые банки из-под «Шлица».

Говард-роуд отходила от Мартин-Лютер-Кинг-авеню направо, в сторону берега. Узкая, без разметки, асфальт в выбоинах, по обе стороны складские здания и заборы из гофрированного металла. Уличных фонарей два на всю длину, оба на дальнем конце, у поворота к реке.

Номер сорок семь стоял в середине улицы, на правой стороне.

Я проехал мимо, не сбавляя скорости, стандартная процедура первичного осмотра, не останавливаться перед объектом, проехать до конца улицы, развернуться, вернуться и припарковаться на расстоянии. Дэйв молча смотрел в окно, запоминая.

Здание одноэтажное, кирпичное, примерно шестьдесят футов в длину и тридцать в ширину. Красный кирпич, потемневший от времени и копоти, швы между кирпичами крошатся.

Плоская крыша с рубероидным покрытием, на краю согнутая водосточная труба, нижний конец болтается в дюйме от земли. Три окна по фасаду, узкие, высоко от земли, на уровне груди, все три затянуты коричневой бумагой изнутри.

Бумага плотная, крафтовая, приклеена аккуратно, без зазоров, без щелей по краям. Не то небрежное заклеивание газетами, какое встречается в заброшенных зданиях, а намеренное, тщательное закрытие обзора.

Ворота. Двустворчатые, металлические, выкрашены в серый, краска облупилась по нижнему краю, обнажив ржавчину.

Навесной замок, крупный, стальной, марки «Мастер Лок», серия 3, стандартный, около четырех дюймов корпус, закаленная стальная дужка. Замок новый на фоне ржавых ворот он блестел, как золотой зуб в гнилом рту. Кто-то поменял замок недавно, неделю, может, две назад.

Я развернулся в конце улицы, у бетонного барьера перед спуском к воде, и вернулся назад. Припарковался в восьмидесяти ярдах от склада, на противоположной стороне, у забора соседней территории, обозначенной табличкой «Капитал Мэшинери Инк. Промышленное оборудование».

Ворота закрыты, стоянка пуста. Отсюда склад номер сорок семь просматривался полностью: фасад, ворота, полоска боковой стены, подъездная площадка перед воротами.

Заглушил двигатель. Опустил стекло на дюйм, впустив воздух, машинное масло, река, сырой кирпич.

Дэйв допил кофе, смял стакан и убрал в карман куртки.

— Ну? — сказал он.

— Смотри на ворота.

Дэйв посмотрел. Потом наклонился вперед, сузил глаза.

Перед воротами, на асфальте подъездной площадки, пятно. Темное, маслянистое, неправильной формы, примерно три фута в длину и полтора в ширину.

Расположение справа от ворот, в том месте, где останавливается машина, когда водитель выходит открыть замок. Пятно свежее, края четкие, не размытые дождем, не затертые колесами. Асфальт вокруг сухой, серый, пыльный, а пятно влажное, блестящее, с радужными разводами на поверхности.

— Масло, — сказал Дэйв. — У кого-то протекло. Картер или прокладка.

— Свежее.

— Часов шесть-восемь. Может, десять. Ночью или ранним утром.

Я открыл дверь и вышел из машины. Дэйв остался, по протоколу парного наблюдения один выходит, второй прикрывает из машины, рука на оружии, глаза на объекте. Протокол, конечно, рассчитан на ситуации с угрозой, а не на пустую промзону субботним утром, но привычка соблюдать правила осталась, никуда не девалась.

Я пересек улицу, подошел к складу. Остановился в десяти футах от ворот, не ближе.

Осмотрел здание, без спешки, методично, слева направо, снизу вверх. Кирпичная кладка, трещины в растворе, водосточная труба, рубероидная крыша, три заклеенных окна. Ни вывесок, ни табличек, ни номера на стене, только жестяная цифра «47» на покосившемся металлическом столбике у ворот.

Тишина. Не городская тишина, когда все равно слышен далекий гул трафика и сирены, а промышленная, плотная, складская тишина выходного дня. Только ветер в проводах над головой и слабый плеск воды, река рядом, за двумя рядами складов.

Я подошел к пятну. Присел на корточки.

Жидкость на асфальте темная, густая, с резким запахом. Не моторное масло.

Моторное масло пахнет иначе, тяжелее, гуще, с характерным сладковатым привкусом нефтяного дистиллята. Это легче, острее, с какой-то химической нотой, напоминающей растворитель или топливо. И цвет не тот, моторное масло черное или темно-коричневое, а это с желтоватым оттенком, просвечивающим в тонком слое у края пятна.

Я достал из внутреннего кармана пиджака носовой платок. Белый, хлопковый, отглаженный, Николь стирала и гладила мои рубашки и платки с тех пор, как однажды увидела содержимое бельевой корзины и без слов забрала все с собой в Фогги-Боттом.

Развернул платок, присел ниже. Осторожно коснулся краем ткани асфальта у самой кромки пятна, там, где жидкость тоньше всего и высыхает медленнее.

Ткань впитала немного, темное влажное пятнышко размером с четвертак на белом хлопке. Сложил платок вчетверо, убрал в прозрачный полиэтиленовый пакет для сэндвичей, два таких пакета всегда лежали в кармане пиджака, рядом с блокнотом и ручкой.

Привычка, приобретенная за четыре месяца работы в ФБР. Перчатки, пакеты, блокнот, ручка, простейший набор для сбора улик в поле, когда криминалистического чемодана нет под рукой.

Вернулся к машине. Сел. Закрыл дверь.

Дэйв смотрел на пакет с платком.

— Ты это зачем?

— Не знаю еще.

— Это пятно на чужой парковке, у чужого склада, в районе, где мы не имеем ни ордера, ни официального основания находиться. — Голос Дэйва ровный, без упрека. — Это же просто масло от машины. Может, грузовик заезжал забрать товар. Может, владелец склада приезжал проверить замок.

— Может.

— Тогда зачем платок?

Я не ответил сразу. Убрал пакет в бардачок, достал оттуда же складную карту Вашингтона, «Рэнд Макнэлли», ту самую, потрепанную, с масляным пятном на обложке. Развернул на руле, придерживая края пальцами.

Нашел Анакостию. Говард-роуд, район склада, юго-восток, у самого берега. Отметил точку карандашом, маленький крестик на сгибе карты. Потом поставил кончик карандаша на крестик и провел мысленные линии к трем точкам в центре города.

Министерство труда на Конституции-авеню, 200. Массивное здание в классическом стиле, белый камень, колонны, широкие ступени. Расстояние от склада около трех миль по прямой, четыре с половиной по дорогам, через мост Одиннадцатой улицы и вверх по Пенсильвания-авеню. Десять минут на машине, без пробок.

Министерство юстиции на Пенсильвания-авеню, 950. Чуть дальше, три с четвертью мили. Двенадцать минут.

Здание Комиссии по ценным бумагам, адрес Норт-Кэпитол-стрит, 500. Ближе всех, две с половиной мили. Восемь минут.

Три федеральных здания. Все в радиусе трех с половиной миль от склада на Говард-роуд. Все потенциальные цели, если кому-то придет в голову перевозить что-то опасное из промышленной зоны в центр города.

Я записал расстояния в блокнот, под записью о Говард-роуд. Три строки, три адреса, три цифры. Не знаю, зачем. Записал и закрыл блокнот.

Дэйв молча наблюдал за мной. Потом сказал:

— Ты связываешь адрес из книги Кауфмана с масляным пятном на асфальте. И с федеральными зданиями на карте. — Он сказал это как будто разговаривал с сумасшедшим. — Итан, это три совершенно разные вещи. Кауфман делал фальшивые документы. Склад это пустое здание с замком. Масло на асфальте просто протечка масла из любой машины в любое время.

— Я знаю.

— И ты все равно записал расстояния до трех правительственных зданий.

— Записал.

Дэйв помолчал. За лобовым стеклом лежала Говард-роуд, пустая, серая, безлюдная. Ветер гнал по асфальту обрывок газеты, мелькнуло слово «Никсон», потом газету унесло к забору.

— Кауфман делал документы для людей, платящих по пятнадцать-двадцать пять тысяч за новое имя, — сказал я. — Третий уровень клиентуры. Люди, о которых сам Кауфман не знал почти ничего. Адрес склада в промзоне не жилой, не офисный и не гостиничный. Другой, не как все остальные. И рядом пометка карандашом «14.10». Если это дата, то означает понедельник. Через два дня.

— Только если это дата?

— Да.

Я завел двигатель. Выехал с Говард-роуд, повернул на Мартин-Лютер-Кинг-авеню, обратно к мосту. Анакостия осталась позади, склады, заборы, пустыри, ржавые рельсы у обочины.

На мосту Дэйв сказал:

— Допустим, ты прав. Допустим, это не масло, а что-то другое. Что дальше?

— Лаборатория. Чен.

— В субботу?

— Чен работает по субботам. Он всегда работает по субботам.

— У тебя нет оснований для официального запроса анализа. Нет дела, нет жертвы, нет жалобы.

— Я попрошу как частную услугу. Чен не задает лишних вопросов.

Дэйв вздохнул. Тот же вздох, что вчера вечером, в гостиной, когда я достал блокнот на журнальном столике, глубокий, протяжный, принимающий неизбежное.

— Ладно, — сказал он. — Отвези меня домой. Мэри обещала блинчики.

Я повез его обратно в Силвер-Спринг. По дороге молчали. Радио тихо играло, станция ВМАЛ-АМ, кантри, Мерл Хаггард пел про поезда и одиночество.

Дэйв не переключил радио. За окном проплывал субботний Вашингтон, бегуны на Национальной аллее, туристы у Монумента, продавец хот-догов с тележкой на углу Пятнадцатой улицы, пар от жаровни поднимался в серое небо.

Высадил Дэйва у дома на Мэйпл-авеню. Он вылез, наклонился к открытому окну.

— Позвони мне, когда Чен посмотрит.

— Позвоню.

Дэйв кивнул и пошел к двери. На крыльце стоял желтый самосвал «Тонка», кто-то из детей уже вынес с утра и бросил тут. Дэйв перешагнул через него, не глядя, точно так же, как Мэри, на автопилоте, не задумываясь, одно и то же движение, превращенное в привычку.

Я развернулся и поехал к зданию ФБР на Пенсильвания-авеню. В бардачке лежал прозрачный пакет с носовым платком, на котором расплылось темное пятно размером с четвертак. Может быть, это моторное масло. Может быть, ничего страшного.

А может и нет.

Здание ФБР на Пенсильвания-авеню по субботам выглядело мертвым. Главный вход закрыт, боковой, служебный, открывается отдельным ключом, охранник на посту один, а не два, и в вестибюле пусто, ни агентов, ни секретарей, ни курьеров с папками.

Лифт не работает по выходным, бюджетная экономия на электричестве, распоряжение хозяйственного управления от августа семьдесят второго. Пришлось идти по лестнице.

Я спустился в подвал привычным маршрутом, пожарная дверь в конце коридора первого этажа, бетонные ступени, стены в казенной зеленой краске, плафоны в металлических решетках. Воздух менялся на полпути.

Наверху пыль и остывший табачный дым пустых кабинетов, внизу химия. Формалин, спирт, что-то едкое и одновременно сладковатое. Запах лаборатории Чена, неизменный с первого дня, когда я сюда спустился.

Дверь «В-12», без таблички, только номер. Я постучал.

— Да.

Вошел. Чен сидел за рабочим столом, не за микроскопом на этот раз, а за бумагами.

Белый лабораторный халат поверх бледно-голубой рубашки и темного галстука, Чен носил галстук даже по субботам, даже когда в здании не оставалось ни одной живой души, кроме охранника и него самого.

Очки в тонкой оправе на переносице, тонкие пальцы держат карандаш. Перед ним раскрытый лабораторный журнал в черном коленкоровом переплете и стопка распечаток спектрального анализа, видимо, работал над чем-то из текущих дел.

Он поднял глаза. Без удивления, Чен никогда не удивлялся, когда я появлялся в подвале в неурочное время. За четыре месяца мы выработали режим, при каком нормальные люди перестают удивляться чему-либо.

— Итан. Сегодня суббота.

— Знаю. У меня частная просьба. — Я положил на край стола прозрачный пакет с носовым платком. — Посмотри, что это за масло.

Чен взял пакет, поднес к лампе дневного света. Посмотрел на темное пятно на белой ткани.

Понюхал через полиэтилен, наклонил, приблизил к носу, потянул воздух. Лицо не изменилось, но я заметил, как чуть дрогнули ноздри, как сузились глаза за стеклами очков.