Криминалист 6

Глава 13 Ужин

Внутри дом пах тушеным мясом. Густой, плотный запах говядины, томившейся в чугунной кастрюле не меньше трех часов, лук, морковь, картошка, бульон, лавровый лист.

«Янкипот», классическое блюдо пятничного ужина в семьях с двумя детьми и одной зарплатой, дешевая вырезка, фунта два с половиной, тушеная до мягкости с овощами. Мэри готовила по рецепту матери, Дэйв упоминал это не раз, каждый раз с одинаковым выражением блаженства на лице.

И еще один запах, слабее, но узнаваемый, это детская присыпка «Джонсонс», сладковатый, тальковый, поднимающийся от лестницы на второй этаж. На полу у нижней ступеньки лежал игрушечный самосвал «Тонка», желтый, стальной, с откидным кузовом, модель грузовика-самосвала, тяжелая, литая, из тех игрушек, на которые наступаешь босой ногой в темноте и потом хромаешь полдня.

Мэри перешагнула через него не глядя, машинальным движением человека, делающего это по десять раз на дню. Сверху доносились приглушенные звуки, возня, стук, тихий голос. Детей уложили час назад, но кто-то из них, судя по звукам, не спал и проверял, насколько далеко можно зайти.

Кухня тесная, но уютная. Плита «Дженерал Электрик» с четырьмя горелками и духовкой, белая эмаль, черные ручки-переключатели, на задней конфорке чугунная кастрюля с «янкипотом», крышка чуть приподнята паром.

Рядом кастрюля поменьше, алюминиевая, с картошкой. Холодильник «Кенмор», бежевый, двудверный, с хромированной ручкой и магнитами на дверце, рисунок ребенка, дом, дерево, солнце и фотография Дэйва в форме, видимо с торжественного вечера на работе.

Дэйв открыл холодильник, достал пиво, еще одну банку «Миллер Хай Лайф» для себя, предложил мне. Я взял. Николь покачала головой.

— Вино? — спросила Мэри. — Откроем вашу бутылку?

— Если можно, — сказала Николь. — Спасибо.

Дэйв поддел крышку о край столешницы, привычка, оставившая на деревянной кромке десятки мелких вмятин. Мэри достала из ящика штопор, открыла «Бардолино», разлила в два стакана. Простые стеклянные стаканы с толстым дном, без ножки, винных бокалов у Паркеров не водилось.

Обеденный стол стоял в столовой, отделенной от кухни широкой аркой без двери. Стол прямоугольный, дубовый, на шесть мест, покрытый клеенчатой скатертью в бело-красную клетку.

Сервировка простая, фаянсовые тарелки с синей каемкой, ножи и вилки из нержавейки, бумажные салфетки в пластиковом стаканчике. В центре стола хлебница с нарезанным белым, «Уандер Бред», мягкий, пухлый, в прозрачной упаковке с цветными кружками.

Дэйв принес кастрюлю с «янкипотом» из кухни, поставил на деревянную подставку. Снял крышку, густой пар поднялся к потолку, с ароматом мяса, лука и тимьяна.

Взял большой нож и начал резать говядину прямо в кастрюле, на куски, против волокон, привычными движениями, не повара, а мужчины, разделывающего мясо по пятницам вот уже три года.

Мэри разложила овощи по тарелкам, картошку, морковь, кусочки сельдерея, залила бульоном. Николь поднялась со стула.

— Давайте помогу.

— Нет-нет, вы гость, — сказала Мэри. — Садитесь.

Николь посмотрела на нее, потом на кастрюлю, потом снова на Мэри. Вежливая война, короткая, беззвучная, длившаяся ровно две секунды.

Затем Николь села. Мэри поставила перед ней тарелку. Короткая улыбка с обеих сторон означала ничью.

Мы ели и разговаривали. Сначала о деле, осторожно, по верхам, потому что Мэри не имела допуска к деталям расследований, и Дэйв знал границу, за которой служебное переходит в секретное.

— Кауфман закрыт, — сказал Дэйв, подбирая хлебом остатки бульона с тарелки. — Прокурор Дженнингс получил материалы, Чен подтвердил совпадение чернил. Месяца через два суд. Можно выдохнуть.

— Первый раз за месяц ужинаешь дома в пятницу, — сказала Мэри. Голос ровный, интонация нейтральная, но глаза говорили яснее слов, это не шутка, это факт, и я веду счет.

Дэйв открыл рот, чтобы что-то ответить, потом передумал и отхлебнул пива.

Разговор сместился на другую тему. Мэри повернулась к Николь.

— Вы давно в Вашингтоне?

— Два года. Перевелась из филадельфийского отделения.

— И чем занимаетесь? Дэйв говорил, но я не все расслышала.

— Секретная служба. Охрана правительственных зданий, протоколы безопасности, иногда иностранные делегации.

Мэри помолчала секунду.

— Охрана президента?

— В том числе, — сказала Николь. — Но это пока обсуждается. Бюрократия тормозит процесс.

Пауза. Мэри смотрела на Николь, открыто, не пряча взгляд, и в этом взгляде читалось нечто сложное, не зависть, не восхищение, а что-то среднее, что-то похожее на воспоминание о том, каким мог бы сложиться ее путь.

Мэри работала медсестрой до первого ребенка. Потом родился второй.

Потом стало не до медсестры, а потом прошло время, и вернуться стало уже не так просто. Сейчас она сидела за столом в фартуке с пятном соуса и слушала женщину, у которой в сумочке лежал пистолет и значок федерального агента.

Дэйв, не всегда улавливающий подтекст, потянулся за хлебом и сказал, обращаясь ко мне:

— Помнишь, Дженнифер всегда говорила, что ненавидит пятничные вечера без тебя?

Фраза вылетела легко, по-дружески, без задней мысли, просто вспомнилось, зацепилось одно с другим, пятница, ужин, женщины за столом. Дэйв не имел в виду ничего плохого. Просто произнес имя, не подумав, что за столом сидит другая женщина.

Мэри слегка напряглась. Почти незаметно, опустила вилку чуть медленнее, чем нужно, положила на край тарелки.

Я поднял стакан с пивом и отпил. Ничего не сказал.

Николь посмотрела на меня боковым взглядом, коротко, на полсекунды. Потом повернулась к Дэйву.

— Я слышала, Итан рассказывал про это. Жаль, что не сложилось.

Тон ровный, без натяжки, без подтекста. Три слова, закрывающие тему так аккуратно, что Дэйв даже не успел почувствовать неловкость.

Он кивнул, понял, что ляпнул лишнее, и переключился на «янкипот», попросил добавки, похвалил Мэри за мясо, и разговор выправился, как лодка после легкого крена.

Через полчаса Мэри встала убирать тарелки. Собрала две, понесла к кухне.

Николь поднялась следом, взяла оставшиеся тарелки, не спрашивая. Мэри обернулась, открыла рот, чтобы сказать, что «вы гость», но Николь уже шла к раковине. Мэри закрыла рот и улыбнулась, чуть иначе, чем раньше, теплее, проще, как улыбаются не гостю, а хорошо знакомому человеку.

Из кухни потекли звуки, плеск воды в раковине, звяканье тарелок, негромкие голоса. Слов не разобрать, только интонации, Мэри что-то спрашивала, Николь отвечала, коротко, потом длиннее.

Потом послышался смех, короткий, искренний, обе рассмеялись одновременно, и звук получился неожиданно легким, как будто две совершенно разные женщины вдруг засмеялись над одной и той же смешной вещи.

Дэйв посмотрел в сторону кухни. Потом на меня.

— Кажется, они нашли общий язык.

— Да. Николь умеет это делать.

Дэйв изучал меня секунду, так, как рассматривают знакомого человека, в котором заметили что-то новое.

— Ты стал другой с ней. Это заметно.

Я не стал спрашивать, что он имеет в виду. Допил пиво и промолчал.

Вскоре Мэри ушла наверх, один из детей все-таки встал, звуки возни переросли в отчетливый плач, и она поднялась по лестнице, перешагнув через желтый самосвал «Тонка», машинально, не глядя на него.

Дэйв вынул из шкафа бутылку «Джим Бим», плеснул в два низких стакана, толстостенных и граненых. Протянул мне один.

— Николь?

— Кофе, если можно. Я могу приготовить сама.

— Конечно. Мэри показала, вам где зерна? — сказал Дэйв. — На полке, слева от плиты. Кофемолка ручная, «Пробат», рядом стоит.

Николь кивнула, прошла в кухню. Я слышал, как она открыла банку с зернами, засыпала в кофемолку, начала крутить ручку, мерный скрежет жерновов, негромкий, ритмичный.

Потом зашипел газ на конфорке, звякнул кофейник. Николь варила кофе привычно, спокойно, как у себя дома, в маленькой квартире на Двадцать пятой улице в Фогги-Боттом, где стоял такой же кофейник и так же пахло свежемолотыми зернами по утрам.

Перешли в гостиную. Небольшая комната с ковром, диваном, двумя креслами и журнальным столиком.

На стене фотография со свадьбы, Дэйв в парадном костюме, Мэри в белом, оба моложе на три года и пока без двоих детей.

На полке рядом с телевизором «Зенит», модельный самолет «Ф-4 Фантом», склеенный из набора, вероятно Дэйвом, одно крыло чуть кривое, декали на хвосте наклеены не совсем ровно. Детская присыпка и клей для моделей, два запаха, определяющие дом Паркеров точнее любого адреса.

Дэйв сел в кресло, вытянул ноги, ботинки скинул еще в прихожей, носки серые, на левом дырка у мизинца. Потянулся к телевизору, включил.

Экран засветился голубоватым, потом появилась картинка, студия Эн-Би-Си, ведущий за столом, заставка вечерних новостей. Голос четкий, хорошо поставленный: «…сенатор Эрвин заявил, что расследование деятельности предвыборного комитета президента Никсона…»

Дэйв выключил телевизор. Ручка щелкнула, экран погас.

— Уже тошнит от этого.

Я сел на диван. Виски в стакане янтарное, теплое, с запахом дуба и кукурузы. «Джим Бим», четыре доллара за бутылку, стандартный бурбон среднего класса, тот самый, что стоит в шкафу у каждого второго агента ФБР и каждого третьего полицейского.

Николь вернулась с чашкой кофе, белой фаянсовой, с голубой каемкой, из того же сервиза, что и тарелки для ужина. Села в дальнее кресло, поджала ногу под себя.

Первый глоток, глаза прикрыты на секунду, кофе хороший, зерна свежие, Мэри покупала зерна в лавке «Фанси Фуд» на Джорджия-авеню, не растворимый «Максвелл Хаус», а настоящий, молотый, темной обжарки.

Я достал блокнот из внутреннего кармана пиджака.

Дэйв посмотрел на блокнот. Потом на меня.

— Серьезно? В пятницу вечером?

— Просто один адрес. Из книги Кауфмана.

Положил блокнот на журнальный столик, раскрыл на нужной странице. Печатные буквы, синяя паста: «Говард-роуд, 47, Анакостия. 14.10. Карандаш. Без имени. Промзона у реки.»

Дэйв наклонился вперед, поставил стакан с виски на столик и прочитал запись. Потом откинулся обратно.

— И что? Я уже видел это. Что ты хочешь сказать?

— Все адреса в книге жилые. Квартиры, дома, гостиницы. Этот нет. Промышленная зона у восточного берега Анакостии. Склады, мелкие фабрики.

— Склад. Кауфман мог хранить там расходники. Бумагу, химикаты. Подвал маленький, все не поместится.

— Может. А может и нет. И еще цифра четырнадцать-десять. Не номер заказа, у Кауфмана трехзначная нумерация. Не телефон, слишком коротко.

— Дата. Четырнадцатое октября.

— Точно! Это будет через два дня.

Дэйв помолчал. Посмотрел на блокнот снова, потом на стакан с виски, потом на меня.

— Что ты хочешь?

— Завтра утром съездить посмотреть. Снаружи, не заходя. Просто глянуть, что там.

— Завтра суббота, Итан.

Я не ответил. Просто смотрел на него.

Дэйв вздохнул, глубокий, протяжный вздох человека, знающего ответ до того, как задал вопрос.

— Во сколько?

— В восемь.

Николь сидела в кресле, чашка кофе в руках, глаза на стакане, не на нас. Сказала, не поднимая взгляда:

— Он бы поехал один, если б ты отказал. Ты это знаешь.

Дэйв посмотрел на нее. Потом на меня. Потом взял стакан с виски и отпил.

— Знаю. — Помолчал. — Ладно, в восемь.

Наверху хлопнула дверь. На лестнице послышались легкие быстрые шаги, это спускалась Мэри. Появилась в дверях гостиной, лицо усталое, но спокойное.

— Заснули оба. Наконец-то. Старший хотел пить, младший потерял соску, и оба решили, что сейчас отличное время для концерта.

Она села на диван рядом с Дэйвом, подтянула ноги, взяла из его рук стакан с виски и сделала маленький глоток. Дэйв не возражал, жест привычный, отработанный за три года, один стакан на двоих, она отпивает, он допивает.

Мэри увидела блокнот на столике. Раскрытый, с записями. Посмотрела на мужа.

— Неужели?

Дэйв допил виски.

— Завтра в восемь.

Мэри повернулась к Николь. Выражение лица означало не упрек, не раздражение, а что-то давнее, привычное, ставшее частью жизни, как стирка по вторникам и укладывание детей в девять.

— Они всегда такие?

Николь посмотрела на Мэри поверх чашки с кофе.

— Не знаю. Я недавно знаю Итана. — Пауза. — Но, судя по всему, да.

Мэри рассмеялась, коротко, устало, без злости. Смех женщины, давно понявшей правила игры и решившей не тратить силы на борьбу с ними.

— Николь вы готовы к тому, что Итан не будет приезжать на ужин неделями напролет?

Моя девушка улыбнулась с пониманием. Дженнифер бы разозлилась. А Николь сказала:

— Дело в том, что я и сама часто езжу по службе. Так что это еще надо разобраться, кто будет дольше отсутствовать дома.

Девушки снова рассмеялись. Как колокольчики, мелодично.

— А если бы все-таки пришлось ждать? — настаивала Мэри. — Вас это не смущает?

Николь поправила прядь сбоку и покачала головой.

— Нисколько не смущает. Я знаю всю эту кухню изнутри. Если ты с полицейским, его отлучки неизбежны, как буран зимой. Лучше смириться чем портить себе нервы.

Это то что я хотел услышать. Дэйв переглянулся со мной и незаметно поднял большой палец.

Мы разошлись около одиннадцати. Дэйв проводил нас до двери, пожал мне руку, кивнул Николь.

В коридоре, у вешалки, пахло фланелью и детским мылом. На крючке висел плащ Дэйва, рядом детская курточка, красная, с капюшоном и аппликацией медвежонка на спине.

На крыльце Мэри задержала Николь. Дэйв и я уже шли к машине по дорожке, выложенной бетонными плитками. Позади, у двери, Мэри сказала тихо, так, чтобы мужчины не слышали, хотя на пустой улице в одиннадцать вечера слышно все:

— Заходите еще. Вдвоем.

Николь кивнула.

— Спасибо за ужин.

Две женщины стояли в прямоугольнике света из открытой двери, Мэри в клетчатом платье и фартуке, Николь в зеленом пиджаке с оружием в сумочке. Потом Николь развернулась и пошла к машине, и дверь за Мэри закрылась.

В машине Николь молчала. Я завел двигатель, включил фары, выехал с Мэйпл-авеню на Джорджия-авеню, в сторону центра. Улица пустая, фонари бросали конусы желтого света на тротуары, листья кленов тихо кружились в воздухе, красные и рыжие, подсвеченные снизу.

Две минуты царила тишина. Потом Николь сказала:

— Она скучает по работе. Я имею ввиду Мэри.

— Это настолько заметно?

— Мне да.

Больше ничего не сказала. Откинула голову на спинку сиденья и смотрела на дорогу, на мелькающие фонари, на силуэты пригородных домов за окном.

Я вел машину на юг, по Джорджия-авеню, через Силвер-Спринг, мимо закрытых магазинов и темных парковок, мимо бензоколонки «Тексако» с погашенной вывеской и закусочной «Хот Шоппс» с единственным горящим окном.

Радио молчало. Двигатель тянул ровно, подвеска поскрипывала на стыках асфальта.

Четырнадцатое октября. Понедельник. Через два дня.

Адрес без имени, цифра без объяснения, промышленная зона у реки. Может, ничего. Может, склад с бумагой и скипидаром, и карандашная пометка просто напоминание о доставке.

Кауфман не записывал цены карандашом. Кауфман вел книгу перьевой ручкой, фиолетовыми чернилами, аккуратным мелким почерком с наклоном влево.

Все суммы обычно писал чернилами. Все имена и адреса тоже чернилами. Кроме одного. Как будто кто-то дописал позже, второпях, или как будто Кауфман не хотел, чтобы эта пометка выглядела частью основной записи.

Завтра в восемь. Просто съездить и посмотреть. Снаружи, не заходя.

Николь рядом дышала ровно, глаза закрыты. Может, задремала. Серебряная цепочка с подковкой поблескивала в свете встречных фар.

Я свернул на Шестнадцатую улицу, к центру. Вашингтон лежал впереди, огни Капитолия и Монумента на горизонте, белые, далекие, неподвижные. Город, в подвалах и складах которого люди делали паспорта, прятали коробки и записывали карандашом даты, значение которых я пока не понимал.

14.10.

Два дня.