Криминалист 6

Глава 20 Два выстрела

Сантьяго лежал на полу кухни, привалившись спиной к стене. Живой.

Одна пуля прошла навылет через плечо, на белой майке расплывалось пятно, темное, быстро увеличивающееся. Вторая осталась в грудной клетке.

Дышал неровно, короткими рваными вдохами, с хрипом, как человек, у которого легкие заполнены кровью. Глаза открыты, смотрели вверх, на потолок, на лампу, на гипсовую крошку, медленно оседающую в воздухе.

Я шагнул к нему. Ногой отодвинул «Кольт», легко, аккуратно, по линолеуму, подальше от руки, к противоположной стене кухни. Оружие скользнуло бесшумно, остановилось у ножки стола.

Снял рацию с пояса. Нажал кнопку.

— Нужна «Скорая». Квинси-стрит, одиннадцать двенадцать, первый этаж. Огнестрельное ранение в грудь. Срочно.

Потом убрал револьвер в кобуру. Расстегнул застежку пиджака, снял, сложил и подложил Сантьяго под голову. Ткань сразу промокла, кровь из раны на плече текла на пол, тонкая темная струйка расползлась по линолеуму, к стыку со стеной.

Я опустился на корточки рядом. Вытянул подол рубашки из брюк, прижал ладонь к грудной ране через ткань. Давление.

Надо давить на рану, пока не приедет «Скорая». Так учат на курсах первой помощи в Квантико, и так учат в любой армии мира, и так делают люди, стрелявшие в другого человека, а потом пытающиеся не дать ему умереть на полу этой гребаной кухни.

Рубашка быстро пропиталась кровью. Сантьяго повернул голову.

Посмотрел на меня, снизу вверх, темные глаза, суженные от боли, но ясные. Сказал по-английски, без акцента, тихо, с трудом, с хрипом:

— Не сдамся.

— Вы уже сдались, — сказал я.

Он закрыл глаза. Не от потери сознания, от усталости. Глубокой, бездонной усталости человека, доигравшего партию и знающего, что проиграл.

Дыхание замедлилось, хрип стал тише. Кровь под ладонью продолжала пульсировать, значит, сердце еще работает, если умрет, то не сейчас.

За спиной раздались шаги. Хокинс вошел через заднюю дверь, увидел коридор, Сантьяго на полу, меня рядом на корточках с окровавленной рубашкой.

Ни слова не сказал, развернулся к гостиной, где Ортис скулил в углу у стены, упав на корточки, руки на голове, лицо спрятано в коленях. Хокинс подошел, поднял его за ворот, развернул лицом к стене, заломил руки за спину. Щелкнули наручники.

Прескотт, вошедший следом, встал над Мендес. Та сидела за столом, не шевелясь.

Руки на столе, ладонями вниз, как человек, привыкший ждать. На лице никаких эмоций.

Ни страха, ни злости, ни разочарования. Спокойствие, от которого делалось не по себе, еще больше, чем от крика Ортиса и хрипа Сантьяго вместе взятых. Прескотт назвал ее имя, прочитал права.

Она кивнула, поднялась, протянула руки для наручников. Движения точные и изящные. Как учительница, сказал Флетчер. Как учительница, получившая именно тот результат, к которому готовилась.

«Скорая» приехала через одиннадцать минут, белый фургон «Кадиллак» с красным крестом, санитары в белых куртках, носилки, капельница. Санитары забрали Сантьяго из кухни, подняли на носилки, вкатили в фургон. Капельница закачалась на штативе, когда фургон тронулся с места.

Я стоял на тротуаре и смотрел, как красные габаритные огни «Скорой», мигая, удаляются по Квинси-стрит, без сирены. Рубашка в крови, пиджак в крови, руки в крови. На указательном пальце правой руки остался пороховой нагар от двух выстрелов, темный, въедливый, его не отмыть мылом, только растворителем.

Дэйв подошел. Постоял рядом. Потом тихо сказал:

— Он целился в меня.

Я кивнул.

— Так и есть.

— Тогда скажи мне. Как это произошло.

Я повернулся к нему.

— Ты упал. Он опустил на тебя прицел. У меня не осталось другого выбора.

Дэйв кивнул. Медленно, один раз. Потом отвернулся, посмотрел на дом 1112, на темные окна, на выбитую дверь с лопнувшей цепочкой.

Достал из кармана пачку «Мальборо», вытряхнул сигарету, закурил. Руки не дрожали. У Дэйва руки не дрожали никогда, ни после стрельбы, ни после падения на колено перед дулом «Кольта», направленным ему в лицо.

Может, задрожат потом, ночью, дома, когда Мэри увидит его побелевшее лицо и спросит «что случилось», и он скажет «ничего», и она не поверит, и он все равно не расскажет, потому что есть вещи, о которых мужья не рассказывают женам, чтобы жены не перестали спать по ночам.

Больница «Джорджтаун Юниверсити» на Резервуар-роуд представляло из себя кирпичное здание, пять этажей, с белыми рамами окон, запахом хлорки и стирального порошка в вестибюле. Приемный покой на первом этаже, коридор с линолеумным полом, пластиковые стулья вдоль стен, потолочные лампы дневного света, гудящие и подрагивающие.

Сантьяго увезли в операционную в семь двадцать вечера. Хирург доктор Рэндалл Кларк, лет сорока пяти, худой, в зеленом хирургическом халате, вышел через час сорок.

Нашел меня в коридоре, я сидел на жестком пластиковом стуле, в чужой рубашке, одолженной у дежурного агента, без пиджака, без галстука. Рубашка на размер больше, рукава свисают на ладонь.

— Агент Митчелл?

— Да.

— Жить будет. Пуля в груди прошла между третьим и четвертым ребром, задела нижнюю долю левого легкого. Пневмоторакс, дренирование, ушивание ткани. Плечевая рана не страшна, пуля навылет, чисто, задеты только мягкие ткани, кость цела. Потерял около полутора пинт крови, перелили две. До суда доживет точно. — Кларк помолчал. — Стреляли вы?

— Да.

Кларк посмотрел на меня, профессиональным взглядом врача, привыкшего оценивать состояние людей не только по анализам. Потом кивнул и ушел, зеленый халат мелькнул за дверью операционного блока.

Дэйв сидел рядом, на соседнем стуле. Протянул стакан кофе из автомата, из белого пенопласта, ценой десять центов, жидкость слишком горячая, слишком сладкая, с привкусом горелого пластика.

Я взял стакан, обхватил обеими руками. Пока что не пил. Просто держал, чувствуя тепло сквозь тонкие стенки.

Сидели молча. Минута, две, пять. В коридоре торопливо ходили медсестры, скрипели каталки, далеко звенел телефон на посту дежурной. Обычный вечер в приемном покое обычной вашингтонской больницы.

Потом Дэйв сказал:

— Дженкинс это одно. Вечер, парковка, маньяк с ножом у горла девушки, ты один, нет выбора. Здесь другое. Коридор, команда за спиной, он стрелял первым. — Помолчал. — Все чище. С юридической точки зрения намного чище.

— Знаю.

— Инспекция не задаст тех вопросов, что задавали по Дженкинсу. Нападение на агента ФБР при исполнении, вооруженное сопротивление при аресте, два свидетеля, я и Маркус. Все однозначно.

— Знаю.

Дэйв допил кофе. Смял стакан, бросил в мусорную корзину у стены, попал, не глядя.

— Но чище с юридической точки зрения, не значит что это легче.

Я промолчал. Он прав. Знал это лучше, чем мог объяснить.

Тот выстрел в Дженкинса, ночью, на парковке у кафе, один на один, отозвался для меня расследованием, инспекцией из центрального аппарата и отстранением. Я помнил лица Крейга и Мерфи за столом конференц-зала, белые, жесткие, когда они задавали вопрос за вопросом: «Почему не вызвали подкрепление? Почему стреляли на поражение? Почему не в ногу?»

Формы ФБР-352, изъятие оружия, опечатывание, баллистическая экспертиза, протокол за протоколом, бумага за бумагой. И тот сон, дуло «Смит-Вессона» в руке, лицо Дженкинса в свете фонаря, щелчок курка и кровь.

Теперь второй выстрел. За полгода. Другие обстоятельства.

Нападение при аресте, свидетели, юридическая безупречность. Но пороховой нагар на пальце тот же. И запах крови на рубашке все тот же. И тяжесть в грудной клетке, ниже сердца, плотная, как свинцовый шар, та же самая.

Она не уменьшается от юридической чистоты. Она не уменьшается вообще. Только накапливается.

Томпсон появился в больнице в девять пятнадцать. Костюм-тройка, темно-серый, галстук на месте, сигара в руке незажженная, все-таки это больница. Посмотрел на меня, на чужую рубашку с длинными рукавами, на пустой стакан из-под кофе в руках. Потом на Дэйва, на красную полосу от щепки на скуле.

— Кто-нибудь из наших ранен?

— Нет, сэр, — сказал Дэйв. — Только подозреваемый.

— Хорошо. — Томпсон постоял секунду, повертел сигару в пальцах. Потом повернулся ко мне. — Митчелл, тебе нужно написать рапорт о применении оружия. Форма ФБР-двести девяносто пять. Сегодня вечером. Кабинет открыт, печатная машинка на месте.

— Понимаю, сэр.

— И позвони в психологический отдел. Доктор Уэллс, кабинет триста одиннадцать, третий этаж. Сходи к нему. Завтра утром.

Я посмотрел на него. Томпсон выдержал взгляд.

— Ты второй раз за полгода стреляешь в человека, Митчелл. Это не просьба. Это не обсуждается.

— Понял, сэр.

Томпсон кивнул. Убрал сигару в нагрудный карман. Посмотрел на дверь операционного блока, за которой Сантьяго лежал с дренажной трубкой в груди и капельницей в вене. Потом пробормотал, тихо, почти про себя:

— Двести человек. Подкомитет Конгресса, пресса, служащие. Утро понедельника. — Помолчал. — Масляное пятно, Митчелл. Ты начал с гребаного масляного пятна. Если бы не ты, мы бы вытаскивали их из-под завалов.

И ушел. Размеренными и тяжелыми шагами. Дверь на лестницу хлопнула.

Рапорт. Кабинет на третьем этаже здания ФБР, десять вечера. Верхний свет выключен, только настольная лампа с зеленым абажуром, круг желтого света на столе, за пределами круга темнота, окно, Пенсильвания-авеню, дождь. Мелкий, октябрьский, стучащий по стеклу.

Печатная машинка «Ройал Квайет Де Люкс», серый корпус, черные клавиши с белыми буквами. Лист бумаги форма ФБР-295, «Рапорт о применении табельного оружия», три экземпляра через копирку, оригинал и две копии. Верхняя строка: имя, звание, номер значка, дата. Нижняя подпись, должность, дата повторно.

Между верхней и нижней события.

Я печатал. Медленно, двумя пальцами, слепая печать десятью пальцами не входит в навыки полевого агента, это работа Джерри Коллинза и секретарш. Клавиши стучали ритмично, глухо, каждый удар это буква.

«14 октября 1972 года, приблизительно в 18:05, при исполнении федерального ордера на обыск и арест по адресу Квинси-стрит, 1112, район Петворт, округ Колумбия, подозреваемый Луис Антонио Сантьяго, 34 лет, оказал вооруженное сопротивление. Подозреваемый произвел один выстрел из револьвера марки „Кольт“, модель „Офишиал Полис“, калибр.38, в направлении агента Митчелла и агента Паркера. Пуля поразила дверной косяк в непосредственной близости от головы агента Паркера. Агент Паркер потерял равновесие и упал на одно колено. Подозреваемый перевел прицел на агента Паркера. Агент Митчелл произвел два выстрела из табельного оружия (Смит-Вессон Модель 10, калибр.38, серийный номер С485712) в центр массы подозреваемого. Первая пуля поразила левое плечо подозреваемого, вторая левую часть грудной клетки. Подозреваемый упал. Оружие подозреваемого изъято. Медицинская помощь вызвана немедленно.»

Дистанция стрельбы шесть футов. Количество выстрелов — два. Причина применения оружия — непосредственная угроза жизни агента Паркера.

Стандартный документ. Стандартные формулировки. Слова не передают запах пороха в коридоре шириной три с половиной фута.

Не передают звук, два хлопка, оглушительных, разрывающих барабанные перепонки, после которых все остальные звуки на полминуты звучат как будто слышишь их под водой. Не передают, как выглядело дуло «Кольта», направленное в лицо Дэйву, черный кружок, маленький, аккуратный, размером с монету в десять центов, а за этим кружком неизбежная смерть, та самая, простая и окончательная.

Я провел за машинкой два часа. Пять страниц, три экземпляра, пятнадцать листов бумаги через копирку.

Вытянул из каретки, сложил, убрал в папку. Сверху служебная записка: «Начальнику отдела криминальных расследований Р. Томпсону. Рапорт ФБР-295. Агент И. Митчелл. 14/10/72.»

Закрыл папку. Откинулся на спинку стула.

В кабинете темно. За окном Пенсильвания-авеню проезжали редкие машины, размытые огни фар скользили в дождевой пелене, иногда мелькали красные габариты удаляющегося автобуса. Часы на стене показывали двенадцать минут первого ночи.

Я сидел в темноте, в чужой рубашке, за машинкой с отпечатанным рапортом, и смотрел на стену напротив, где в полумраке виднелся флаг Соединенных Штатов на стойке и фотография Гувера в рамке, все еще висящая, хотя Гувер умер пять месяцев назад.

Через десять минут я встал. Надел куртку, уже свою, из шкафчика в раздевалке, старую, кожаную, без пороховых пятен. Взял папку с рапортом, выключил настольную лампу, закрыл кабинет на ключ и пошел по темному коридору к кабинету Томпсона.

Дверь открыта, стол пуст, я положил на него папку, сверху написал от руки: «Для Томпсона. Срочно.» И пошел вниз, к выходу, к дождю, к машине.

На служебной стоянке пусто, только мой «Фэрлэйн» и патрульная машина охраны с работающим двигателем. Дождь лил ровно, без ветра, тихий октябрьский дождь, от которого асфальт блестит, как черное зеркало, и огни фонарей расплываются желтыми кругами.

Я сел в машину. Завел двигатель. Включил дворники, резиновые щетки заскрипели по стеклу, смахивая воду. Выехал со стоянки, свернул на Пенсильвания-авеню, в сторону дома. Дождь стучал по крыше «Фэрлэйна», дворники мерно ходили по стеклу, город за окнами спал. Четырнадцатое октября закончилось.

На перекрестке Пенсильвания-авеню и Двадцать первой улицы повернул направо вместо левого, на юг вместо севера, к Фогги-Боттом вместо Дюпон-серкл. Не думая, не решая, просто повернул руль, и «Фэрлэйн» покатил по мокрой Двадцать первой к набережной, мимо закрытых магазинов и темных офисов Государственного департамента.

Двадцать пятая улица, кирпичный пятиэтажник у перекрестка с Ай-стрит. Припарковался у бордюра, выключил двигатель. Дождь стучал по крыше. Без звонка, без предупреждения, сейчас полночь, понедельник, нормальные люди спят.

Поднялся на третий этаж. Дверь 3Б. Постучал, негромко, костяшками, два раза.

Шаги за дверью, шлепающие голыми, быстрые. Щелчок замка. Дверь открылась.

Николь стояла в проеме, в длинной футболке до колен, волосы распущены, в руке «Смит-Вессон», модель 19. Привычка, что поделаешь, когда посреди ночи раздается незнакомый стук, девушки типа Николь сначала хватаются за оружие, только потом идут к двери.

Увидела меня. Опустила взгляд на рубашку, чужую, на размер больше, без галстука, рукава подвернуты. Потом обратно на лицо. Ни слова, ни вопроса.

— Заходи.

Прошла на кухню босиком, зажгла конфорку, поставила кофейник. Голубое пламя газа вспыхнуло с еле слышным гулом. Достала две чашки из шкафа, ту самую, с надписью «Секретная служба США», и белую, без надписи.

Два стула у окна. Мы сели. Окно приоткрыто, ночной воздух с Потомака, влажный, речной, с запахом дождя и мокрых листьев. Внизу темная вода, отражения фонарей на набережной, далекие огни Росслина на виргинском берегу.

Николь ничего не спрашивала. Сидела, держала чашку обеими руками, ждала. Не торопила и не заполняла тишину.

Между нами царило то молчание, в каком можно находиться только с человеком, понимающим, что тишина иногда говорит больше слов.

— Я застрелил одного из них, — сказал я. Голос ровный, без надрыва. Просто информация для сведения, а не исповедь. — Сантьяго. Это который сапер. Стрелял в нас при аресте. Дэйв упал, Сантьяго перевел ствол на него. Я выстрелил в него два раза. Плечо и грудь. На операционном столе. Хирург говорит, он выживет.

Николь кивнула. Один раз, коротко. Отпила кофе. Встала, взяла кофейник с плиты, долила мне в чашку. Поставила обратно. Села.

Не сказала «ты все сделал правильно» или «как это тяжело». Не сказала ничего из того, что говорят люди, не носящие оружие на работу.

Просто сидела рядом. Кофе пах настоящими зернами, темной обжарки, как и полагается, не «Максвелл Хаус» из банки, за окном шуршал дождь по реке, и этого вполне хватало.

Потом она сказала, без нажима, как о чем-то само собой разумеющемся:

— Томпсон велел позвонить психологу?

— Угу.

— Так позвони.

Вовсе не совет. Как говорят «сходи к зубному», надо, значит надо, обсуждать нечего.

Я посмотрел на нее. Она смотрела в окно, на Потомак, на огни моста Кеннеди, на далекий Росслин, на дождь, превращающий ночной город в акварель. Лицо спокойное, скулы, глаза чуть прищурены, на шее тускло блестит серебряная цепочка с подковкой в вырезе футболки.

Женщина, стреляющая лучше всех в Секретной службе и понимающая, что значит табельное оружие и что значит нажать на курок, послав пулю в живого человека, без объяснений, без пересказа, без разжевывания.

Николь встала. Выключила свет на кухне, щелкнув выключателем, и погрузив нас в полумрак, только отсветы фонарей проникли с набережной через окно. Прошла мимо меня, к двери в комнату. Не обернулась.

Я допил кофе. Поставил чашку на стол. Встал и пошел за ней.

В спальне было еще темнее, только желтая полоска уличного света лежала на потолке через приоткрытую занавеску. Николь стояла у кровати, спиной ко мне.

Стянула футболку через голову, одним движением, плавным и точным, бросила на стул. Повернулась ко мне.

Все то же тело, стройное, спортивное, теплое, веснушки на плечах, серебряная цепочка мерцала между ключиц, и в темноте, при свете фонарей с Потомака, оно казалось другим и тем же одновременно, как знакомая музыка, сыгранная в другой тональности.

Я расстегнул чужую рубашку, снял, уронил на пол. Шагнул к ней. Ее ладони легли мне на грудь, теплые, сухие, пальцы чуть раздвинуты, не обнимая, а просто касаясь, определяя расстояние.

Потом притянула ближе. Поцелуй мягкий и осторожный, какой бывает для того, чтобы успокоить. В тоже время короткий, жадный, с привкусом кофе.

Мы упали на кровать. Пружины скрипнули. Ее ноги обвились вокруг меня, пятки уперлись в поясницу, притягивая ближе

Все остальное, дождь за окном, коридор на Квинси-стрит, пороховой нагар на пальце, лицо Сантьяго на полу кухни, все отступило, не исчезло, а отодвинулось на расстояние, как далекий берег, невидимый в тумане.

Потом мы лежали. Николь на боку, голова на моем плече, волосы щекочут мой подбородок. Дыхание ровное и теплое, ритмично касалось основания моей шеи.

Занавеска легонько колыхалась на ветру. Будильник «Уэстклокс» на тумбочке показывал час двадцать.

Я закрыл глаза и заснул.