Криминалист 6

Глава 10 Типография

Допросная комната балтиморского отделения ФБР, второй этаж федерального здания на Хопкинс-плейс. Та самая, где я разговаривал с Уилки двумя неделями раньше.

Тот же металлический стол, привинченный к полу, те же два стула, та же голая лампочка. Только на стене нет, не зеркало, как в кино, одностороннее стекло в семьдесят втором еще редкость в региональных отделениях ФБР. Просто дверь с окошком, за которой в соседней комнате сидел Дэйв с блокнотом и слушал через динамик, подключенный к микрофону под столом.

Вейс сидел напротив. Руки на столе, пальцы сцеплены. Адвоката не просил, не понимал пока, насколько все серьезно, или не хотел тратить деньги, или просто не знал, что имеет право.

Я не стал напоминать, по закону, обязанность зачитать права возникает при формальном аресте, а формально Вейс пока добровольно согласился на беседу. Грань тонкая, но пока законная.

Я сел не напротив, а чуть сбоку, под углом сорок пять градусов к столу. Позиция менее конфронтационная, чем лицом к лицу, это я знал из психологии допроса, разработанной десятилетиями позже.

В семьдесят втором так не делал никто, стандартная процедура ФБР предписывала садиться строго напротив, смотреть в глаза, давить авторитетом. Методика работала с уголовниками, но ломала людей вроде Вейса, испуганных, не злых, нуждающихся не в давлении, а в выходе.

Налил ему воды из стеклянного графина. Себе тоже. Поставил графин между нами, общий предмет, символ равенства. Мелочь, но в допросе мелочей нет.

— Аарон, расскажите мне о себе. Откуда вы, где выросли, чем занимались до типографии.

Он посмотрел на меня с удивлением, ждал другого. Ждал «где паспорта» и «кто ваши сообщники». Нейтральный вопрос обезоружил его. Ответил не сразу, коротко:

— Балтимор. Родился здесь. Родители тоже. Отец работал на «Бетлехем Стил», мать домохозяйка. Я окончил «Политекник», потом два года в армии, потом вернулся. Работал в нескольких типографиях. К Льву пришел два года назад.

— Семья?

— Мать жива. Отец умер в шестьдесят восьмом. Инфаркт. Сестра замужем, живет в Пенсильвании.

— Не женаты?

— Нет.

— Как давно знаете Льва?

— Три года. С шестьдесят девятого. Устроился к нему наборщиком. Он хорошо платил. Лучше, чем в других типографиях. И не задавал вопросов.

Я кивнул, записал в блокнот, не факты, которые и так услышит Дэйв через микрофон, а пометки для себя: «Открыт к разговору. Не враждебен. Мотивация — деньги + лояльность к работодателю. Не идеолог.»

Потом выложил на стол три конверта из саквояжа. Рядом фотокопию квитанции из загса Кливленда с подписью «Р. Штейн». Подпись совпадала с почерком на бланках заявок.

Молчание. Вейс посмотрел на квитанцию. Лицо не изменилось, он знал, что попался, еще на вокзале.

— Отрицать бессмысленно, — сказал он ровно. — Я ездил. Забирал документы. Привозил Льву.

— Сколько раз?

Пауза.

— Раз двадцать. Может двадцать пять. За два года.

— Сколько вам платили за поездку?

— Пятьдесят долларов. Плюс дорога и еда.

Я записал. Кивнул. Не стал комментировать, ни осуждения, ни удивления. Просто принял к сведению. Вейс заговорил увереннее, молчание допрашивающего давало ему ощущение контроля, иллюзорное, но нужное.

— Я только привозил бумаги, — повторил он. — Что с ними делали дальше, не мое дело.

— Понимаю, — сказал я спокойно. — Вы курьер. Двадцать пять поездок по пятьдесят долларов это тысяча двести пятьдесят. За два года. Нормальная прибавка к зарплате.

Пауза.

— Аарон, а вы знаете, сколько стоит готовый паспорт?

Он не ответил.

— Тысяча долларов это розничная цена. Некоторые платили больше. Уилки заплатил тысячу. Но есть клиенты, которые платили по пять, по десять, по пятнадцать тысяч. За полный комплект: паспорт, водительские права, номер социального страхования, легенда. Вы получали пятьдесят за поездку. Лев получал пятнадцать тысяч за комплект.

Вейс молчал. Я видел, как работает алчность, медленно, но неумолимо. Пятьдесят против пятнадцати тысяч.

Два года работы, сотни поездок, грязные автобусные кресла, ночи в дешевых мотелях, и на выходе тысяча двести пятьдесят долларов в кармане. А старик на Чарльз-стрит за то же время заработал десятки тысяч, если не сотни. И продолжает зарабатывать.

Я дал обиде повисеть в воздухе. Потом сказал, очень спокойно, без нажима, как замечание о погоде:

— Аарон, подумайте вот о чем. Вы знаете адрес Льва. Знаете про его оборудование. Знаете, кто приходит и уходит. Вы единственный человек, кроме самого Льва, кто видел всю кухню изнутри. И сейчас вы сидите в комнате с агентами ФБР.

Пауза. Вейс поднял на меня глаза.

— Как вы думаете, — продолжил я тем же ровным тоном, — что сделает Лев, когда узнает об этом? Не завтра. Может, через неделю. Может, через месяц. Но он узнает, такие люди всегда обо всем узнают. И подумает, ведь Аарон знает мой адрес, мое оборудование, моих клиентов. Аарон находился в ФБР. Что он им сказал? Чем поделился? Лев не станет ждать и выяснять. Это не тот человек, который дает сотрудникам презумпцию невиновности.

Тишина. Под потолком жужжала лампа дневного света. Где-то в коридоре хлопнула дверь.

Вейс смотрел на стакан с водой. Пальцы на столе разжались и сжались снова. Я ждал. Не торопил, ничего не добавлял, не уточнял. Просто сидел и ждал, пока страх сменит адрес.

Он боялся ФБР, когда вошел в эту комнату. Теперь он боялся Кауфмана. А от Кауфмана не будет адвоката, примирительной процедуры, не будет Пятой поправки. От Кауфмана есть только одна защита, стать неуязвимым для преследования. Стать свидетелем обвинения.

— Что вы можете мне предложить? — сказал Вейс наконец.

— Зависит от того, что вы можете предложить нам, — ответил я.

Еще одна пауза. Потом Вейс выпрямился на стуле, как человек, принявший решение, и заговорил.

Подвал типографии на Норт-Чарльз-стрит. Отдельный вход с заднего двора, через железную дверь, ключ только у Кауфмана.

Внутри три комнаты. Первая основное производство: печатный пресс «Гейдельберг Виндмилл» сороковых годов, ручной, для мелких работ. Рядом чертежный стол с закрепленным пантографом, латунные рычаги, стальные шарниры, стилус с одной стороны, перо с другой. На полке шаблоны подписей, вырезанные из жесткого картона, пронумерованные. Вейс насчитал не менее двенадцати.

Вторая комната для хранения. Металлический шкаф с замком, внутри стопки заготовок. Бланки паспортов настоящие, не поддельные. Вейс не знал, откуда Кауфман их доставал, но видел их, зеленые обложки, водяные знаки, правильная бумага.

Рядом коробки со свидетельствами о рождении, рассортированные по штатам. И отдельная полка для готовых комплектов, паспорт, свидетельство, карточка социального страхования, все в конвертах, подписанных номерами.

Третья комната это химическая лаборатория. Два стола, весы, склянки с реактивами. Хромат свинца, берлинская лазурь, льняное масло, скипидар.

Набор штампов, круглых, прямоугольных, с резиновыми матрицами. Чернильные подушечки, промокательная бумага, ультрафиолетовая лампа, Кауфман проверял качество собственной работы.

— Откуда бланки? — спросил я.

— Не знаю. Лев никогда не говорил. Но я видел однажды, как человек принес коробку, плоскую, примерно двадцать на двенадцать дюймов. Ушел быстро. Лев спрятал коробку в шкаф. Я не спрашивал что у него там.

— Опишите человека.

— Высокий. Худой. В черном пальто. Больше не помню. Видел мельком, через приоткрытую дверь.

Я записывал без остановки. Блокнот заполнялся мелким почерком: адреса, размеры комнат, описания оборудования. Дэйв за стеклом наверняка делал то же самое.

Потом я спросил о клиентах. Вейс знал немного, Кауфман не посвящал его в финансовые детали. Но кое-что просачивалось.

Три последних крупных заказа, один для человека с восточноевропейским акцентом, приехавшего лично, заплатившего наличными. Второй через посредника, адвоката из Вашингтона, имени Вейс не знал, но слышал, как Кауфман называл его «мистер Д.». Третий был недавно, за неделю до ареста Уилки.

— Этот третий, — сказал Вейс и замолчал. Потом продолжил: — Лев работал над ним в прошлую пятницу, когда я заходил за деньгами. Бланк лежал на чертежном столе, рядом с пантографом. Я видел имя на странице данных. Не специально, просто лежало открыто.

— Какое имя?

— Рональд Элберт Дункан.

Я записал. Имя ни о чем мне не говорило, пока. Но я запомнил его и подчеркнул двумя линиями.

В этом деле каждое имя на незаконченном бланке это человек, готовящийся исчезнуть. А люди, готовящиеся исчезнуть, обычно от чего-то бегут.

Допрос длился сорок пять минут. К концу Вейс сидел ссутулившись, руки обхватывали пустой стакан, голос охрип. Он рассказал все, что знал, и скорее всего, даже чуть больше, чем знал, потому что страх перед Кауфманом оказался сильнее страха перед ФБР. Именно на это я и рассчитывал.

Переориентация страха, прием, которому в семьдесят втором году не учат ни в Квантико, ни в полицейских академиях. Через тридцать лет он войдет в учебники под названием «стратегическое смещение угрозы». Сейчас это просто мой рабочий инструмент, без названия и без учебника.

Я вышел в коридор. Дэйв стоял у стены, блокнот в руках. Посмотрел на меня и сказал:

— Я сидел за динамиком и думал, тебя этому в Квантико учили?

— Конечно, — сказал я. — Конечно в Квантико.

Дэйв не стал уточнять. Просто кивнул.

— Ордер на обыск?

— Завтра утром. Показания Вейса, три конверта, квитанции из загсов, этого достаточно для любого судьи. Звони Томпсону. Нужна группа, четверо агентов, криминалист, фотограф. Обыск типографии в пятницу на рассвете, до открытия. Кауфман не должен уничтожить подвал. Правда, сначала мы устроим небольшое представление. Мини спектакль. Надеюсь Кауфману понравится.

Дэйв ушел к телефону. Я остался в коридоре, прислонившись к стене. За окном темнел балтиморский вечер, фонари на Хопкинс-плейс зажглись желтым, по мостовой проехало такси «Йеллоу Кэб», у входа в федеральное здание курил охранник в форме, огонек сигареты вспыхивал в темноте.

Рональд Элберт Дункан. Я повторил имя про себя. Потом снова отправился к Вейсу, чтобы поговорить с ним о том, что ему предстояло сделать.

Вейс все также сидел на ближнем к окну стуле, спиной к свету. Я устроился напротив, чуть сбоку. Между мной и Вейсом не лежало никаких папок, никаких документов. Просто стол и кофе.

— Аарон, — любезно сказал я. — Я прошу вас о небольшой услуге. Это в ваших интересах, если учитывать ваше положение. Завтра утром вы придете в типографию, как обычно. Принесете конверт с тремя свидетельствами, теми, что лежали у вас в саквояже. Отдадите Кауфману. Скажете, что привезли из Кливленда, все параметры подходящие. Дети сороковых годов рождения, округа разные, данные проверены.

Вейс кивнул. Руки на столе у него беспокойные, пальцы постукивали по пластику, то сцеплялись, то расцеплялись. Я заметил это.

— Аарон, вы делали это десятки раз. Приходили, отдавали конверт и уходили. Завтра надо сделать ровно то же самое. Те же слова, тот же тон, тот же жест. Единственная разница, после того как вы передадите конверт и Кауфман возьмет его в руки, вы сразу отходите к двери и остаетесь там. Не убегаете, не падаете на пол, не кричите. Просто делаете два шага назад, к выходу, и стоите. Через несколько секунд мы войдем. Все остальное наша работа.

— А если он что-то почувствует? — спросил Вейс. Голос ровный, но под ровностью чувствовалось, что он натянут до предела. — Лев умный. Он читает людей. Если я буду нервничать…

— Вы всегда нервничаете, когда приносите ему конверт. Каждый раз. Потому что каждый раз несете краденые документы через город, и каждый раз знаете, что это незаконно. Кауфман привык к вашему напряжению. Он перестал его замечать, потому что видел его двадцать пять раз подряд. Завтра ведите себя как обычно. Ничего нового.

Вейс помолчал. Потом отхлебнул кофе, позволил себе первый глоток за все время разговора. Это хороший знак, человек, отказывающийся от еды и питья, закрыт. Человек, который пьет кофе, включается в диалог.

— Позвоните Кауфману через час, — сказал я. — С телефона-автомата на первом этаже. Мы будем рядом, но не в комнате. Разговор не записываем, это для вашего спокойствия, не для протокола. Скажите просто, что я вернулся, все в порядке, три документа, параметры хорошие. Спросите, когда удобно зайти. Он скажет, завтра в девять. Вы скажете хорошо. Повесите трубку. Все.

Вейс кивнул. Поставил стакан на стол, обхватил его обеими руками, пальцы перестали стучать.

После того как агент увел Вейса в соседний кабинет, не в камеру, в кабинет с диваном, одеялом и термосом, вернулся Дэйв и посмотрел на меня.

— Ты уверен в нем?

— Нет. Поэтому мы будем внутри раньше него.

Дэйв поднял бровь.

— Не раньше. Мы войдем после передачи конверта, как и договаривались. Но агенты на черном ходе будут на месте до прихода Вейса. Если он решит предупредить Кауфмана, позвонит из автомата или забежит раньше времени, мы увидим. И если Кауфман попытается вынести что-нибудь через заднюю дверь, тоже увидим.

— А если Вейс позвонит Кауфману ночью? Из мотеля? Предупредит?

— Не позвонит. Он боится Кауфмана больше, чем нас. Он сам это понял три часа назад. Предупредить Кауфмана значит вернуться в систему, откуда нет выхода. Сотрудничать с нами значит выйти. Он уже сделал свой выбор.

Дэйв помолчал. Потом сказал:

— Ладно. Звоню Томпсону. Запрашиваю четверых из балтиморского отделения и фургон.

Пятница, семь тридцать утра. Октябрьский Балтимор холодный, пасмурный, температура около сорока пяти градусов по Фаренгейту.

Мелкий дождь то начинался, то прекращался с ночи, и тротуары блестели. По Норт-Чарльз-стрит ехали утренние автобусы, желтые, городские, маршрут «три-Чарльз», и первые пешеходы шли к остановкам, подняв воротники.

Фургон стоял в двух кварталах от типографии, на стоянке за прачечной «Клин-О-Мат». Белый, без надписей, с боковой сдвижной дверью, арендованный балтиморским отделением накануне вечером через подставную компанию, зарегистрированную на служебный адрес.

Стандартная процедура, прописанная в руководстве по оперативным мероприятиям. На борту никаких надписей, указывающих на ФБР.

Внутри тесно. Шестеро взрослых мужчин в пространстве, рассчитанном на стиральные машины. Пахло чужой едой, кто-то из балтиморских агентов принес пакет из «Макдоналдс», и табачным дымом, агент Торренс курил у приоткрытой двери и стряхивал пепел наружу, в лужу. Я разложил на коленях схему типографии, нарисованную от руки на листе из блокнота по описаниям Вейса.

Первый этаж. Главный вход это стеклянная дверь с Чарльз-стрит. За дверью прилавок, за прилавком печатный цех основного производства.

Справа от цеха узкий коридор к задней комнате, оттуда выход во двор через металлическую дверь. Слева от прилавка лестница вниз, в подвал, где находится то, что нас интересует: пантограф, шаблоны, клише, запас бланков. Второй этаж жилые комнаты, Кауфман использует их как склад бумаги.

— Расстановка, — сказал я. Голос негромкий, стены фургона тонкие, снаружи ходят люди. — Торренс и Макгрэт на черный ход. Выходите через пять минут, пешком, не вместе. Торренс идет по Чарльз-стрит на юг, сворачивает в переулок и выходит к заднему двору типографии. Макгрэт движется по параллельной улице. Позиция у задней двери, по обе стороны. Не входите, пока не услышите сигнал по рации, два коротких щелчка кнопкой. Если Кауфман попытается выйти через заднюю дверь, задерживайте, но без шума. Никакой стрельбы, объект не вооружен.

Торренс кивнул, затушил сигарету о подошву ботинка.

— Дэйв и я на главный вход. Мы подходим к типографии в восемь сорок и занимаем позицию у двери. Ждем, пока Вейс войдет, передаст конверт и отойдет к двери. После передачи входим. Дэйв первый, я за ним.

— А если Вейс не отойдет? — спросил Дэйв.

— Тогда ждем десять секунд и входим все равно. Конверт в руках Кауфмана это момент передачи, этого достаточно для ордера. Будет ли Вейс у двери или не у двери, это вопрос удобства, а не законности.

— Паттерсон и Шульц за вами периметр снаружи. Один на углу Чарльз и Рид, другой на противоположной стороне улицы. Фиксируете всех, кто входит и выходит после начала операции. Если появится третье лицо, клиент, курьер, кто угодно, не задерживайте, только записывайте приметы и направление движения.