Криминалист 6

Глава 12 Подвал

Небольшая книга, в мягкой коричневой обложке, размером чуть меньше ладони, с алфавитным указателем на правом срезе страниц, такие продавались в любом канцелярском магазине за сорок центов.

На обложке ничего, ни имени, ни инициалов. Потертая, с помятым правым нижним углом, заполненная примерно на две трети.

Я открыл книгу и начал листать.

Записи шли не по алфавиту, несмотря на вырубку букв на срезе. Кауфман пользовался книгой по-другому, каждая страница, отдельный клиент или контакт, записанный в хронологическом порядке.

Почерк мелкий, аккуратный, с характерным наклоном влево, как пишут левши или люди, обученные старой европейской каллиграфии. Чернила фиолетовые, перьевая ручка, линии тонкие, с переменным нажимом, без шариковых утолщений.

Первая запись обозначала жилой адрес в Балтиморе, Ист-Ломбард-стрит, номер дома, и рядом имя: «М. Ковач». Ниже дата и сумма, «850». Первый уровень клиентуры, мелкий покупатель, нелегальный иммигрант или человек с судимостью, платящий от восьмисот до полутора тысяч.

Я перевернул страницу. Еще адрес, жилой, Западный Балтимор, Фултон-авеню. Имя «Т. Рейнольдс». Сумма «1200». И так далее, страница за страницей, адрес, имя, иногда сумма, иногда пометка, «ГП» или «СР» или «ВП», сокращения, значение понятно не сразу. «ГП» готовый паспорт, вероятно. «СР» значит свидетельство о рождении. «ВП» водительское плюс паспорт, может, полный комплект.

Большинство адресов жилые. Обычные улицы, обычные кварталы Балтимора, Вашингтона, пригородов Мэриленда.

Время от времени попадались записи подороже, пять тысяч, семь, десять, и адреса менялись, появлялись гостиницы, офисы адвокатов, один раз почтовый ящик в отделении «Юнайтед Стейтс Пост Офис» на Лайт-стрит.

Я листал медленно, записывая в блокнот те адреса, напротив каждого из них стояла сумма выше пяти тысяч. Блокнот лежал на коленях, потому что стоять и писать одновременно в подвале с потолком в шесть футов неудобно, ведь я сидел на деревянном табурете, придвинутом к металлическому шкафу. Ручка «Паркер Джоттер», шариковая, синяя, та самая, с затертым серебристым колпачком, которую я таскал во внутреннем кармане пиджака с первого дня в отделе.

Ближе к концу книги, на странице с буквой «Н» в алфавитной вырубке, хотя запись не имела никакого отношения к букве «Н», я увидел адрес, не похожий на остальные.

Говард-роуд, 47. Анакостия.

Ни имени, ни фамилии. Ни суммы. Ни сокращений.

Просто адрес, написанный теми же фиолетовыми чернилами, и рядом, правее, чуть ниже строки карандашная пометка. Другой инструмент, другая рука, возможно, другое время. Простой графитовый карандаш, без нажима, почти призрачные цифры: «14.10».

Не телефонный номер, слишком коротко. Не дата рождения, в американском формате месяцев четырнадцать не бывает, а в европейском, четырнадцатое октября, незачем помечать чей-то день рождения карандашом, без имени.

И не номер заказа, у Кауфмана заказы шли трехзначными числами, от двести двенадцати и выше, я видел нумерацию на конвертах с готовыми комплектами.

Что-то другое.

Анакостия это район на юго-востоке Вашингтона, за рекой Анакостия, отделенной от основной части города мостами Одиннадцатой улицы и Пенсильвания-авеню. Преимущественно бедный район, с промышленными зонами вдоль реки, складами, мелкими фабриками, автомастерскими. Говард-роуд тянулась от Мартин-Лютер-Кинг-авеню к берегу, к складским территориям у воды. Не место, где живут клиенты, платящие за поддельный паспорт.

Я перелистнул несколько страниц назад, потом вперед. Проверил.

Ни один другой адрес в книге не находился в промышленной зоне. Квартиры, дома, иногда офисы и гостиницы, но все в жилых или деловых кварталах, все в местах, где обитают люди, ищущие новую личность.

Говард-роуд, 47 значит что-то другое.

Я достал блокнот, раскрыл на чистой странице и переписал адрес. Аккуратно, печатными буквами, как учили в Квантико для оперативных записей, чтобы ни один клерк в прокуратуре не перепутал букву.

Ниже добавил: «14.10. Карандаш. Без имени. Промзона у реки». Подчеркнул.

Закрыл книгу. Поднял глаза.

Наверху хлопнула дверь, кто-то вошел с улицы. Голос Паттерсона, приветствие, чей-то ответ. Потом шаги по лестнице, тяжелые, неторопливые.

В дверном проеме подвала появился Дэйв, все та же серая ветровка поверх костюма, галстук ослаблен, лицо усталое. Он отвез Кауфмана в балтиморский изолятор, сорок минут туда, десять минут на оформление, сорок обратно.

— Сдал тихо, — сказал Дэйв, опускаясь на нижнюю ступеньку лестницы. Ступенька скрипнула. — Ни слова не произнес с момента посадки в машину. Только попросил воды на оформлении.

Я протянул ему раскрытую адресную книгу, держа страницу пальцем.

— Посмотри.

Дэйв взял книгу, наклонил к свету, единственная лампа в подвале висела в первой комнате, голая лампочка на шнуре, ватт шестьдесят, и во вторую комнату свет попадал только через дверной проем. Прищурился, прочитал запись.

— Говард-роуд, сорок семь. Анакостия. — Поднял глаза на меня. — И?

— Все остальные адреса жилые. Квартиры, дома, гостиницы. Этот в промышленной зоне у реки.

— Может, склад. Кауфман мог хранить там расходники. Бумагу, химикаты. Типография маленькая, подвал тесный. Логично держать запас где-то на стороне.

— Может быть. А может и нет.

Дэйв посмотрел на карандашную пометку.

— Четырнадцать-десять. Номер заказа?

— У него заказы трехзначные. Двести двенадцать, двести тринадцать и так далее. Я видел на конвертах.

— Тогда дата. Четырнадцатое октября. — Дэйв прикинул. — Через неделю.

— Нет имени. Нет суммы. Просто адрес и число. И записано карандашом, не ручкой. Все остальное в книге написано перьевой ручкой, фиолетовые чернила. А это карандашом. Как будто на ходу, торопливо. Или как будто не хотел, чтобы запись выглядела постоянной.

Дэйв пожал плечами. Вернул мне книгу.

— Может, номер заказа по другой системе. Или цена, четырнадцать тысяч десять. Или вообще ничего, просто адрес, куда он ездил забрать коробку с бумагой.

— Может быть, — повторил я.

Положил книгу в прозрачный пакет для вещественных доказательств, большой, с красной полосой поверху и белой наклейкой для маркировки. Заполнил наклейку, дата, время, место обнаружения, описание предмета: «Адресная книга, коричневая обложка, ок. 60 стр., обнаружена в запертом деревянном ящике на нижней полке металлического шкафа, комната 2, подвал».

Подпись, номер значка. Убрал пакет в картонную коробку с остальными уликами.

Но блокнот с переписанным адресом сунул обратно во внутренний карман пиджака.

Дэйв проследил за движением, ничего не сказал. Он знал эту мою привычку, записывать отдельно то, что не давало покоя, носить при себе, возвращаться к записям в свободную минуту. За четыре месяца совместной работы он привык.

— Чен приедет позже, — сказал Дэйв, поднимаясь со ступеньки. — Заберет чернила, штампы, пантограф, образцы бумаги. Все для лабораторного сравнения с паспортом Уилки.

— Хорошо.

— Томпсон ждет отчет по телефону к двум часам. И прокурор Дженнингс просил прислать предварительную опись к понедельнику.

— Паттерсон справится с описью. Он и так там наверху диктует с утра.

Дэйв кивнул. Помолчал. Потом сказал, уже другим тоном, обычным, не рабочим:

— Послушай. Приезжай к нам на ужин вечером. Мэри тушит мясо, «янкипот», по рецепту матери. Дети к восьми засыпают, можно посидеть спокойно. Привози Николь, если она свободна. Мэри давно хочет с ней познакомиться, я проболтался, что у тебя кто-то появился.

— Проболтался.

— Ну, упомянул. В общих чертах. Без подробностей.

— Без подробностей? Это ведь ты сказал Мэри, что Николь из Секретной службы и стреляет лучше нас обоих?

— Примерно так. — Дэйв улыбнулся. Первый раз за утро. — Мэри сказала, что хочет посмотреть на женщину, способную выдержать.

— Что именно выдержать?

— Тебя. Твой несносный характер.

Я усмехнулся.

— В пятницу. Спрошу Николь. Что привезти?

— Ничего. Мэри обидится, если привезете еду. Вино можно. Красное. Не дороже трех долларов, иначе она решит, что агенты ФБР зарабатывают больше, чем думает, и начнет задавать вопросы про повышение.

— Договорились.

Дэйв развернулся и пошел наверх. Лестница скрипела под каждым шагом, громко, на всю типографию, в этом подвале ничего нельзя сделать незаметно. Кауфман наверняка слышал каждого, кто спускался к нему в мастерскую, за полминуты до того, как открывалась железная дверь.

Я остался один. Голая лампочка на шнуре покачивалась, Дэйв задел ее макушкой, поднимаясь по лестнице. Тени двигались по бетонным стенам, медленно, как маятник.

Подвал пах чернилами, скипидаром и сухой бумагой. Запах типографии, застарелый, плотный, въевшийся в стены и пол за годы работы.

На чертежном столе оставался прямоугольный силуэт, более светлый участок лака, где еще час назад лежал недописанный паспорт на имя Рональда Элберта Дункана. Паспорт уже упакован, промаркирован, ждет Чена.

Я посмотрел на пантограф. Латунные рычаги поблескивали в неровном свете лампы. Стилус слева, перо-держатель справа, между ними система шарниров, передающая движение руки с увеличением или уменьшением масштаба.

Кауфман копировал подписи паспортных клерков с настоящих документов, ставил оригинал под стилус, вел по линиям, и перо на другом конце механизма воспроизводило росчерк с точностью до тысячной дюйма.

Механическое копирование вместо ручной подделки. Поэтому Чен и нашел регулярное дрожание линии при микроскопическом анализе, не случайное, человеческое, а механическое, с одинаковой амплитудой на протяжении всей подписи. Машина не умеет дрожать случайно.

Сверху послышался голос Паттерсона, он продолжал опись, методично, ящик за ящиком: «Витрина, верхняя полка. Образцы меню, пять штук. Образцы визитных карточек, двенадцать наборов. Рекламный каталог типографских услуг, без даты…»

Рутина. Бумажная, медленная, необходимая рутина федерального обыска. Каждый предмет строчка в протоколе.

Каждая строчка потенциальная улика. Каждая улика это звено в цепи, ведущей от прилавка типографии к залу суда.

Я поднялся со стула, выключил лампу в подвале и пошел наверх. Дождь прекратился.

Тротуар подсыхал пятнами, темный асфальт и светлый, как камуфляж. Напротив, через дорогу, открывалась аптека «Рид’з Драгстор», продавец в белом халате выставлял на тротуар рекламный щит с надписью «Аспирин, 49 центов».

Пару дней назад я сидел в служебном «Форде» у этого тротуара, с биноклем «Бауш энд Ломб» и термосом с кофе, и смотрел на вывеску «Балтимор Принт Сервис» через лобовое стекло. Теперь типография стояла с распахнутой дверью, и люди в костюмах выносили коробки с уликами и грузили в фургон на заднем дворе.

До Силвер-Спринга двадцать минут по Джорджия-авеню на север, если не попадешь в пробку на кольце у Уолтера Рида. В пятницу вечером пробки не бывает, служащие разъехались по домам к шести, и широкая четырехполосная дорога пустеет, только автобусы «Метробас» и редкие легковые.

Николь ждала у входа в дом на Двадцать пятой улице, в Фогги-Боттом, я заехал за ней в семь. Вышла ровно в семь ноль-ноль, секунда в секунду, как на дежурство.

Темно-зеленый пиджак, темные брюки, белая блузка. Волосы собраны в хвост. На ногах туфли на низком каблуке, дюйм, не больше.

Сумочка через плечо, маленькая, кожаная, я знал, что внутри удостоверение Секретной службы и маленький «Смит-Вессон» калибра.38. Профессиональная привычка, оружие при себе даже на ужине у друзей.

— Вас подвезти мисс? — спросил я через открытое окно. — Куда едет такая красотка?

Николь улыбнулась и открыла дверцу. Сев в машину, она посмотрела на заднее сиденье.

— Вино?

— «Бардолино». Два семьдесят девять в магазине на М-стрит. Дэйв сказал, не дороже трех.

— Разумно.

«Форд Фэрлэйн» шестьдесят седьмого года, синий, с ржавчиной на задних крыльях и вмятиной на бампере, единственная машина, доступная на зарплату агента ФБР. Купил за четыреста двадцать долларов у автодилера на Род-Айленд-авеню, подержанный, пробег семьдесят две тысячи миль, но двигатель двести кубических дюймов тянул ровно, коробка переключалась без хруста, и тормоза пока не подводили.

Кузов ржавел, как ржавеет любой «Форд» после пяти вашингтонских зим с солью на дорогах, но для поездок по городу и пригородам годился. Тем более, что после аварии с другой машиной, подаренной отцом после окончания Квантико, за рулем которой и погиб прежний Митчелл, у меня осталась только эта.

Я выехал на М-стрит, повернул на Висконсин-авеню на север, потом на Военно-морское шоссе к кольцу Чеви-Чейз. Николь не разговаривала, смотрела в окно.

Вдоль дороги тянулись дома пригородов, одноэтажные, двухэтажные, с палисадниками и подстриженными кустами, с фонарями на столбах и припаркованными машинами у тротуаров. Американский пригород в октябре семьдесят второго это дубы в красном и желтом, кленовые листья на газонах, тыквы на крыльцах, до Хэллоуина осталось две недели.

Мэйпл-авеню в Силвер-Спринге означало улицу, название которой вполне подходило к содержимому. Клены по обеим сторонам, старые, с толстыми стволами и раскидистыми кронами, листва начинала краснеть, но еще держалась.

Дома двухэтажные, каркасные, обшитые вагонкой, выкрашенные в белое или светло-серое, с крыльцами, почтовыми ящиками на столбиках и гаражами на одну машину. Штакетники вдоль тротуаров, у некоторых покосившиеся.

Газоны подстрижены, не идеально, но прилично. Грабли прислонены к забору у соседского дома, кто-то не закончил уборку листьев.

Дом Паркеров стоял на правой стороне, ближе к перекрестку. Белая вагонка, зеленые ставни, крыльцо в три ступени, на перилах жестяное ведро с увядшими хризантемами.

Окна первого этажа светились теплым желтым, занавески задернуты наполовину. На подъездной дорожке бежевый «Шевроле Импала» шестьдесят девятого года, семейная машина Дэйва, чистая, ухоженная, без ржавчины. Дэйв любил машины и следил за ними, в отличие от меня.

Я припарковался у бордюра, за «Импалой». Выключил двигатель.

Достал бутылку вина с заднего сиденья, темно-красная этикетка, «Бардолино», итальянское, легкое, то, что Дэйв называл «нормальное вино для нормальных людей».

Николь вышла из машины, одернула пиджак, поправила сумочку на плече. На секунду остановилась и оглядела улицу, быстро, коротко, справа налево, зафиксировав припаркованные машины, пешеходов, освещение.

Инстинкт. Не паранойя, а рабочая привычка, привитая месяцами стояния у дверей правительственных зданий, оценить обстановку, запомнить выходы, отметить все, что выбивается из нормы. На тихой пригородной улице в Силвер-Спринге нам ничего не грозило, но Николь все равно проверила.

Потом повернулась ко мне и кивнула. Пошли.

Дверь открыл Дэйв. Клетчатая фланелевая рубашка, красно-черная, такие продаются в «Сирс» за четыре доллара.

Рукава закатаны до локтей, галстука нет. Лицо расслабленное, пятничное, без той собранности, с какой он появляется в офисе по утрам.

В левой руке банка пива «Миллер Хай Лайф», золотистая этикетка, «Шампанское среди пива», так гласила реклама, и Дэйв находил это ужасно смешным.

— Заходите.

За спиной Дэйва, в глубине коридора, появилась Мэри. Невысокая, пять футов три дюйма, каштановые волосы до плеч, мягкое лицо с ямочками на щеках.

Двадцать три года, моложе Дэйва на три года, выглядела еще моложе. Фартук поверх клетчатого платья, на фартуке свежее пятно томатного соуса, продолговатое, у правого кармана. Улыбка теплая, открытая, та особенная улыбка хозяйки, встречающей гостей, в ней радушие, усталость от готовки и легкая нервозность, все в равных долях.

Мэри увидела Николь. На долю секунды глаза задержались, скользнули по пиджаку, по фигуре, по прямой осанке, по хвосту золотистых волос.

Не осуждение, не неприязнь. Просто мгновенное сравнение, непроизвольное, как рефлекс, женщина в фартуке с пятном соуса стоит перед женщиной с оружием в сумочке и значком Секретной службы.

Мэри сама этого, скорее всего, не заметила. Через секунду улыбка вернулась, уже ровная и приветливая.

— Добро пожаловать. — Протянула руку Николь. — Мэри. Дэйв столько о вас рассказывал.

— Николь. — Рукопожатие короткое и крепкое. — Спасибо за приглашение.

Я протянул Дэйву бутылку. Он посмотрел на этикетку, одобрительно хмыкнул и передал Мэри.

Мы вошли в дом.