Криминалист 6

Глава 2 Вдова

Стэнфорд стоял у рабочего стола, перчатки надеты, термостат открыт, штатив с пробирками извлечен. Сойер рядом, блокнот наготове.

— Вы вернулись как раз вовремя, — сказал Стэнфорд. — Инкубация завершена. Сейчас произойдет разделение фракций.

Он взял первую пробирку, рабочую, с экстрактом печени Уэстона, и добавил в нее реагент: насыщенный раствор сульфата аммония, белесый, мутный. Жидкость в пробирке помутнела, антитела, связавшиеся с дигитоксином (меченым или немеченым), выпали в осадок, образуя хлопья на дне.

Несвязанный дигитоксин остался в растворе. Стэнфорд поместил пробирку в центрифугу, настольную, «Интернэшнл Клиникал», с откидной крышкой и восемью гнездами для пробирок. Включил. Центрифуга завыла, набирая обороты, три тысячи в минуту, пробирки размазались в мерцающий круг. Пять минут.

Остановилась. Стэнфорд извлек пробирку. На дне остался плотный белый осадок, сверху прозрачная жидкость. Он аккуратно слил жидкость в отдельную пробирку, промыл осадок буферным раствором, слил снова. Повторил процедуру для трех остальных пробирок, три рабочих, одна контрольная.

— Теперь считаем, — сказал он и перенес все четыре пробирки к радиоиммуноанализатору «Баумэн РИА-100».

Прибор напоминал небольшой кассовый аппарат, металлический корпус, сверху круглый колодец из свинца, куда помещалась пробирка, сбоку панель с переключателями, циферблатами и окошком цифрового счетчика.

Внутри сцинтилляционный кристалл, преобразующий бета-излучение трития в световые вспышки, и фотоумножитель, считающий вспышки. Каждая вспышка распад одного атома трития.

Чем больше вспышек, тем больше радиоактивного дигитоксина связалось с антителами. Чем меньше, тем больше обычного, немеченого дигитоксина в образце вытеснило меченый.

Стэнфорд поставил контрольную пробирку, без образца, только антитела и меченый дигитоксин, в колодец. Закрыл свинцовую крышку. Нажал кнопку «Счет». Прибор загудел, цифры на счетчике побежали быстро, размываясь в мелькание. Минута. Две.

Звуковой сигнал. Стэнфорд записал число на листе бумаги: 12 470 импульсов в минуту.

— Контроль, — сказал он. — Двенадцать тысяч четыреста семьдесят. Максимальное связывание. Все стулья заняты мечеными гостями. Это наш потолок.

Сойер записал число, обвел кружком.

Стэнфорд извлек контрольную пробирку и поставил первую рабочую. Закрыл крышку. Нажал кнопку.

Гудение. Цифры на счетчике.

Звуковой сигнал.

Стэнфорд посмотрел на число. Потом посмотрел на меня. Потом записал на листе, ровным профессорским почерком: 4 380 импульсов в минуту.

— Четыре тысячи триста восемьдесят, — произнес он. — При контроле в двенадцать четыреста семьдесят. Падение на шестьдесят пять процентов.

Тишина в лаборатории. Гул вентиляции, далекий звук шагов в коридоре за дверью.

— Что это значит? — спросил Сойер, хотя по его лицу видно, что он уже понял.

Стэнфорд поставил вторую рабочую пробирку. Нажал кнопку. Подождал. Сигнал. Четыре тысячи сто девяносто. Третью. Четыре тысячи четыреста двадцать. Три результата в пределах погрешности друг друга, разброс менее пяти процентов, превосходная воспроизводимость.

Стэнфорд снял перчатки, положил на стол. Взял калькулятор, ручной, «Хьюлетт-Паккард», маленький, новейшая модель, стоит под триста долларов, и начал считать, сверяясь с калибровочной кривой, приколотой к стене над столом, графиком зависимости радиоактивности от концентрации дигитоксина, построенным по стандартным растворам.

Считал минуту. Записал результат. Подчеркнул дважды.

— Концентрация дигитоксина в ткани печени Чарльза Уэстона двести восемьдесят нанограмм на грамм, — сказал он. Голос ровный, но чуть тише обычного. — Терапевтический уровень при лечении аритмии составляет от десяти до двадцати пяти нанограмм на грамм. Токсический начинается от пятидесяти. Летальный от ста.

Он положил калькулятор на стол.

— Двести восемьдесят нанограмм это почти втрое выше летального порога. Чарльз Уэстон получил дозу дигитоксина, достаточную, чтобы убить троих мужчин его комплекции. — Стэнфорд посмотрел на меня, потом на Сойера. — Это не сердечный приступ, джентльмены. Это убийство.

Сойер медленно опустил блокнот. На странице столбцы цифр, записанных торопливым почерком, последняя строка подчеркнута: «280 нг/г — ЛЕТАЛЬНАЯ». Руки чуть дрожали. Не от страха, от осознания происходящего.

— Доктор Стэнфорд, — сказал я, — мне нужен письменный протокол экспертизы. Описание метода, калибровочные данные, результаты всех четырех пробирок, расчет концентрации, вывод. С подписью и печатью университета. Две копии, одна для федерального прокурора, вторая в дело.

— Подготовлю к утру. — Стэнфорд вымыл руки, снял халат, повесил на крючок у двери. Под халатом тот же твидовый пиджак с заплатками на локтях. Университетский профессор, проведший послеобеденные часы за доказательством убийства, о котором не знал ни один патологоанатом в стране. — Агент Митчелл, это первый задокументированный случай определения дигитоксина в судебно-медицинских образцах методом радиоиммуноанализа. Первый. Могу я опубликовать методику в «Джорнэл оф Форенсик Сайенсиз»? После завершения дела, разумеется.

— После завершения, конечно.

— И еще. — Стэнфорд посмотрел на пробирки в штативе, на анализатор, на калибровочную кривую на стене. — Кто бы ни ввел Уэстону эту дозу, он знал, что делает. Двести восемьдесят нанограмм на грамм в печени означают разовую дозу примерно в три-четыре миллиграмма. Это десять-пятнадцать таблеток дигитоксина по ноль два пять миллиграмма или одна инъекция концентрированного раствора. Таблетки жертва заметила бы по горькому вкусу. Значит инъекция. А инъекцию умеет сделать незаметно только медик.

— Или человек с медицинским образованием, — добавил Сойер.

— Или человек с медицинским образованием, — согласился Стэнфорд.

Я забрал контейнер с оставшимися образцами, они еще пригодятся для повторного анализа, если защита потребует независимой экспертизы. Попрощался со Стэнфордом, пожал руку Сойеру, молодой патологоанатом остался в лаборатории, обсуждать с профессором детали методики, два человека, нашедших общий язык над пробирками с радиоизотопами.

Вышел на улицу. Осенний вечер, темный, прохладный, с запахом палой листвы и дымком из каминов, в Джорджтауне топили камины уже с начала месяца, старые дома, кирпичные, плохо держат тепло. Фонари горели желтоватым светом вдоль тротуара. Студенты возвращались с вечерних занятий, несли учебники и кофейные стаканчики. Нормальный вечер понедельника в нормальном городе.

Я сел в машину и завел мотор. Выехал на Висконсин-авеню, в сторону Пенсильвания-авеню и здания ФБР.

Двести восемьдесят нанограмм. Втрое больше летальной дозы. Кто-то не экономил.

Кливленд-Парк один из самых дорогих жилых районов Вашингтона, к северо-западу от центра, по Коннектикут-авеню за Национальным зоопарком. Тихие улицы, обсаженные дубами и платанами, тротуары из старого кирпича, чугунные фонари, живые изгороди из самшита и падуба. Дома преимущественно кирпичные, трехэтажные, построенные в двадцатых и тридцатых годах для высшего вашингтонского чиновничества: сенаторы, послы, лоббисты, генералы в отставке. Район, где газоны стригут дважды в неделю, мусорные баки не стоят на тротуаре и полицейский патруль проезжает чаще, чем почтальон.

Дом Уэстонов на Тилден-стрит номер 3214, стоял в середине квартала, за невысокой каменной оградой с кованой калиткой. Трехэтажный, кирпичный, в георгианском стиле, симметричный фасад, белые наличники на окнах, полукруглое слуховое окно под крышей, парадная дверь темно-зеленая, с латунным молотком в виде львиной головы.

Палисадник ухоженный, стриженый самшит, хризантемы в каменных вазонах, дорожка из плитняка, ведущая к ступеням. На подъездной аллее справа от дома стоял темно-бордовый «Линкольн Континенталь» шестьдесят девятого или семидесятого года, огромный, лакированный, с виниловой крышей, колесные колпаки сверкали на солнце. Автомобиль вдовы. Или автомобиль покойного, оставшийся вдове.

Я позвонил накануне вечером, представился, попросил о встрече. Маргарет Уэстон согласилась без колебаний, «Конечно, агент Митчелл, приезжайте в десять, я дома». Голос ровный, контролируемый, с той особой интонацией вежливой печали, какую вырабатывают жены вашингтонских лоббистов к третьей неделе траура, достаточно скорби, чтобы выглядеть убитой горем, достаточно самообладания, чтобы принимать визитеров и подписывать документы.

Маркус остался в машине, я решил идти один, без напарника. Разговор с вдовой требует тишины и внимания, а два агента в гостиной это допрос, не беседа. Допрос будет потом, если Стэнфорд окажется прав. А пока визит соболезнования и несколько обычных вопросов по страховому делу.

Я поднялся по ступеням, взялся за латунного льва и постучал, два раза, не слишком громко.

Дверь открылась через полминуты.

Маргарет Уэстон. Пятьдесят три года, согласно справке, выглядела на сорок пять, может, на сорок семь. Невысокая, пять футов четыре дюйма, хрупкого сложения, с тонкими запястьями и узкими плечами.

Лицо овальное, правильное, с мелкими чертами, маленький рот, прямой нос, высокий лоб. Глаза серо-голубые, большие, с тяжелыми веками, придающими взгляду выражение усталой грусти. Волосы темно-русые с проседью, уложенные волной, аккуратно, как после парикмахерской.

Черное платье, шерстяное, простого покроя, длиной ниже колена, с длинными рукавами и закрытым воротом. Жемчужные серьги, одинарные. Обручальное кольцо на пальце золотое, с небольшим бриллиантом. Траурный наряд, элегантный и сдержанный, без театральности, но продуманный до последней детали.

— Агент Митчелл? — Голос мягкий, негромкий, с легкой хрипотцой. — Проходите, пожалуйста.

Я вошел в прихожую, просторную, с мраморным полом, зеркалом в золоченой раме и вешалкой из темного дерева, на которой висело мужское пальто, твидовое, серое, видимо, Уэстона, не убранное после смерти. Маленькая деталь, намеренная или нет, пальто мертвого мужа в прихожей создает атмосферу, напоминает гостю, что в этом доме произошла утрата.

Гостиная большая, светлая, с высокими потолками и двумя окнами на Тилден-стрит. Мебель дорогая, но не кричащая, диван и два кресла, обтянутых бледно-зеленым шелком, кофейный столик из полированного ореха, камин с мраморной полкой, над камином, масляный пейзаж, река, холмы, осенний лес, манера Хадсонской школы, наверняка подлинник.

На каминной полке фотографии в серебряных рамках: молодые Уэстоны на свадьбе, Чарльз Уэстон с каким-то сенатором на лужайке Белого дома, Маргарет с букетом роз на фоне Эйфелевой башни. На книжных полках энциклопедии, альбомы по искусству, несколько романов.

Ковер персидский, бордово-синий, с мелким узором. Пахло лавандой и свежими цветами, на кофейном столике стояла ваза с белыми хризантемами.

Маргарет указала на кресло.

— Присаживайтесь. Кофе?

— Нет, благодарю, миссис Уэстон.

Она села напротив, на диван, сложив руки на коленях, колени вместе, спина прямая. Поза женщины, привыкшей принимать гостей и контролировать каждый жест, каждое движение. Даже в трауре осанка хозяйки дома.

— Миссис Уэстон, спасибо, что приняли меня. Я понимаю, что это трудное время.

— Спасибо. — Короткий кивок, одно движение. — Чем могу помочь?

— Страховая компания «Провидент Лайф» проводит стандартную проверку перед выплатой по полису. Это обычная процедура при суммах свыше определенного порога. ФБР участвует, потому что полис оформлен через юридическое лицо, зарегистрированное в другом штате. Чистая формальность.

Выражение «чистая формальность» я произнес ровно, без нажима, слова, призванные успокоить и одновременно открыть дверь для вопросов, которые формальностью не являются.

— Конечно, — сказала Маргарет. — Спрашивайте. Я понимаю, что сумма значительная, и у компании есть основания для проверки.

Она ждала этого визита. Подготовилась. Черное платье, жемчужные серьги, аккуратная прическа, ваза с цветами. Все на месте, все выстроено.

— Расскажите о последних неделях жизни вашего мужа. Как он себя чувствовал?

Маргарет наклонила голову, чуть набок, жест задумчивости, отрепетированный или непроизвольный, я не мог определить.

— Чарльз работал очень много, особенно в последний год. Лоббистский бизнес это постоянное напряжение, встречи, приемы, звонки, перелеты. Он жаловался на усталость, начиная с июля, примерно. Говорил, что плохо спит, что ноги тяжелеют к вечеру, что иногда сердце стучит неровно. Я просила его сходить к доктору Фрейзеру, но Чарльз отмахивался. Говорил: «Мне шестьдесят один год, Маргарет, чего ты ожидаешь? Что я буду прыгать, как двадцатилетний?» — Она слегка улыбнулась, печально, одними уголками губ. — Так он всегда говорил. Упрямый мужчина. Не верил врачам.

— Но доктор Фрейзер посещал его регулярно?

— Да. Аллан… доктор Фрейзер приезжал раз в две недели, на домашний осмотр. Давление, пульс, общее состояние. Чарльз соглашался на домашние визиты, хотя в клинику идти отказывался. Аллан старый друг семьи, они знакомы двенадцать лет, Чарльзу с ним комфортнее, чем в больничном кабинете.

Старый друг семьи. Двенадцать лет. Комфортно. Слова подобраны тщательно, не «наш врач» или «доктор Фрейзер», а «Аллан», по имени, с объяснением, почему по имени. Маргарет выстраивала образ, врач друг, человек близкий, доверенный, чье присутствие в доме естественно и не вызывает вопросов.

Я записывал в блокнот, не торопясь, аккуратным почерком, давая ей время между вопросами. Люди, готовящие ответы заранее, нервничают, когда паузы слишком коротки, некуда вставить заготовленную фразу.

Я давал ей пространство. И она заполняла его, подробно, обстоятельно, с деталями, какие редко запоминают люди, не ожидающие допроса.

— В последнюю неделю Чарльз дважды просыпался ночью с одышкой. Один раз, во вторник, кажется, я услышала, как он встает, и нашла его на кухне, пил воду, бледный, сказал, что приснился кошмар. Второй раз, в четверг, жаловался на тошноту утром, не позавтракал. Я предложила вызвать Аллана, Чарльз сказал не надо, пройдет. В субботу вечером чувствовал себя лучше, мы ужинали вдвоем, он даже выпил бокал вина. А в воскресенье утром… — Голос дрогнул. Маргарет достала из рукава платья белый носовой платок, промокнула уголки глаз. — В воскресенье утром я проснулась и увидела, что он лежит неподвижно. Позвала, не отвечает. Потрогала, холодный. Я закричала, позвонила в скорую. Они приехали, но уже…

Она замолчала. Носовой платок прижат к губам, глаза закрыты. Минута тишины. Часы на каминной полке тикали мерно, как метроном.

Я ждал.

Маргарет открыла глаза, убрала платок. Спина снова прямая, руки на коленях.

— Простите.

— Понимаю, миссис Уэстон. Еще один вопрос, если позволите. — Я перевернул страницу блокнота. — Ваш муж недавно менял юриста. Перешел от Артура Клементса к Филипу Бреннану. Вы знаете, почему?

Пауза. Доля секунды, меньше, чем нужно, чтобы моргнуть, но достаточно, чтобы заметить. Крошечная задержка между вопросом и ответом, заполненная чем-то, что не было размышлением, потому что ответ уже готов, а микроскопическим усилием контроля, как у стрелка, задерживающего дыхание перед нажатием на спуск.

— Чарльз не обсуждал юридические дела со мной, — сказала Маргарет. — Он считал, что жене не нужно знать подробности бизнеса. Старомодный мужчина, в этом смысле. — Легкая улыбка, трогательная, чуть виноватая. — Я знала, что он работал с мистером Клементсом много лет, и однажды за ужином упомянул, что перешел к другому юристу. Причину не назвал. Я не спрашивала.

Не знала. Не спрашивала. Не обсуждал.

Три отрицания подряд. Люди, говорящие правду, обычно не отрицают так последовательно. Они говорят: «Кажется, что-то такое слышала», или «Может быть, упоминал, я не помню», или «Да, сменил юриста, но я не вникала.» Тройное отрицание значит другое, оно перекрывает все выходы разом, как человек, закрывающий все двери в комнате, прежде чем сесть.

Я не стал уточнять. Не стал спрашивать о завещании, о разводе, о письмах доктора Фрейзера, найденных в шкатулке. Рано.

Маргарет не подозреваемая. Она вдова, отвечающая на вопросы ФБР по страховому делу. Если я сейчас покажу, что знаю больше, чем говорю, она позвонит адвокату, адвокат потребует ордер, а для ордера мне нужен протокол Стэнфорда, подписанный, заверенный, с печатью Джорджтаунского университета. Протокол, которого пока нет на бумаге.

— Благодарю, миссис Уэстон. Это все на сегодня.

— Если вам нужно что-то еще, звоните. — Она встала, разгладила платье. — Я хочу, чтобы страховая компания убедилась и выплатила. Чарльз всю жизнь платил премии. Это наши деньги по праву.

Наши. Не «мои», а «наши». Тонкость, наверняка непроизвольная. Или наоборот, тщательно рассчитанная.

Маргарет проводила меня до двери, через прихожую, мимо твидового пальто на вешалке. Я надел ботинки на крыльце, здесь не разувались, но я машинально наклонился завязать шнурок, и в этот момент через открытую дверь кухни, слева от прихожей, увидел подоконник.

На подоконнике, в ряд с другими комнатными растениями, фиалкой в керамическом горшке и маленьким фикусом, стоял глиняный горшок с высоким растением.

Стебель прямой, фута два с половиной в высоту, листья крупные, овальные, бархатистые, серо-зеленые. И цветы, длинные кисти поникших колокольчиков, лиловых, с темными крапинками внутри венчика. Крупные, яркие, красивые.

Наперстянка. Дигиталис пурпуреа. Садовое растение, декоративное, распространенное в палисадниках и на подоконниках по всему Восточному побережью.

Каждая часть, листья, стебли, цветы, семена, содержит сердечные гликозиды: дигитоксин, дигоксин, гитоксин. В терапевтической дозе лекарство, спасающее жизни. В высокой — яд, отнимающий их. Одного грамма сухих листьев достаточно, чтобы вызвать остановку сердца у взрослого мужчины.

Я выпрямился, завязав шнурок.

— Красивые цветы, — сказал я, кивнув в сторону кухни.

Маргарет проследила мой взгляд.

— Наперстянка, — сказала она. — Foxglove. Я выращиваю ее много лет. Обожаю этот лиловый оттенок. — Она улыбнулась. — Чарльз не любил комнатные цветы, говорил, что от них пыль. Но наперстянку терпел, признавал, что красивая.

— Действительно красивая, — сказал я.

Попрощался. Спустился по ступеням, прошел по дорожке из плитняка, через калитку, к машине. Маркус ждал за рулем, окно опущено, локоть на дверце.

Сел в машину. Закрыл дверь.

— Как? — спросил Маркус.

— Готовилась. Ответы подробные, выстроенные, без заминок. Слишком подробные, описала каждый день последней недели мужа, включая то, что ел на ужин в субботу. Когда спросил про смену юриста, на долю секунды замерла, потом сказала, что ничего не знала. Три раза повторила, что не знала. И на кухонном подоконнике горшок с наперстянкой.

Маркус повернул голову. Медленно.

— Наперстянка.

— Да. Дигиталис пурпуреа. Источник дигитоксина. Растет прямо у нее на кухне.

Маркус смотрел на дом, на кирпичный фасад, белые наличники, зеленую дверь с латунным львом. Потом сказал:

— Может, она просто любит цветы.

— Может быть.

Он завел мотор. Мы выехали с Тилден-стрит, мимо подстриженных изгородей и кирпичных фасадов, мимо «Линкольна» вдовы, блестящего на солнце, и свернули на Коннектикут-авеню, в сторону центра.

Осеннее утро, деревья в Кливленд-Парке золотые и красные, листья медленно падали на дорожки и газоны. Красивый район, тихий, дорогой. Район, где люди выращивают наперстянку на подоконнике и получают два миллиона долларов страховки за мертвого мужа.