Криминалист 6

Глава 17 Четырнадцатое

Понедельник, четырнадцатое октября тысяча девятьсот семьдесят второго года. Шесть часов утра.

Здание ФБР на Пенсильвания-авеню темное, только дежурные огни в вестибюле и свет в паре окон на верхних этажах ночная смена оперативного центра, радисты и дежурные, слушающие полицейские частоты и ленту телетайпа. Охранник у служебного входа, пожилой, в форменном кителе, поднял глаза от газеты «Вашингтон Стар» и кивнул, пропуская меня по удостоверению.

Лифт не работает до семи. Лестница, третий этаж, коридор, кабинет. Ключ в замке, дверь, щелчок, темнота. Настольная лампа с зеленым абажуром круг желтого света на столе.

Я разложил все что накопал, перед собой.

Слева карта Вашингтона, «Рэнд Макнэлли», развернутая на юго-восточном секторе, с карандашным крестиком на Говард-роуд, 47, и тремя кружками Министерство труда, Министерство юстиции, Комиссия по ценным бумагам.

Посередине блокнот, раскрытый на хронологии событий, записанной мелким печатным шрифтом, даты, имена, адреса, времена появления фургона, результаты хроматографии. Справа папка с фотографиями Ортиса, послужным списком Сантьяго, распечаткой Дороти и хроматограммой Чена. Перед блокнотом три телефонных справочника, Вашингтон, округ Колумбия, пригороды Мэриленда и Виргинии.

Чего не хватает так это цели. Точной цели. Три кружка на карте три федеральных здания.

Но кружок это не ответ. Ответом будет конкретный адрес и здание, конкретная причина, почему именно сегодня, почему именно четырнадцатое, а не тринадцатое или пятнадцатое.

Пуэрто-Рико. Освободительное движение. Демонстрация у Конгресса. Что происходит четырнадцатого октября, связанное с Пуэрто-Рико?

Я встал, прошелся по коридорчику между пустых столов. В углу стеллаж с газетами, подшивки за текущий месяц, «Вашингтон Пост», «Вашингтон Стар», «Нью-Йорк Таймс». Томпсон требовал, чтобы агенты читали прессу ежедневно, считал, что половина дел начинается с газетной заметки, а не с телетайпа. Тем более, в условиях разгорающегося пожара Уотергейта.

Я снял подшивку «Вашингтон Пост» за октябрь, тяжелую, на проволочной скобе, и понес в кабинет. Начал листать, от первого числа, страница за страницей, пропуская первые полосы с Уотергейтом и Вьетнамом, сосредоточившись на третьих-четвертых страницах, на региональных новостях и расписании правительственных мероприятий.

Второе октября ничего интересного. Третье тоже ничего. Четвертое, заметка про бюджетные слушания в Конгрессе, не то. Пятое, шестое, седьмое про Никсона, выборы, Уотергейт, опять Никсон.

Восьмое октября. Страница три, левая колонка, внизу. Мелкий заголовок: «Подкомитет по островным территориям объявляет слушания по статусу Пуэрто-Рико».

Девятое октября. Та же страница, правая колонка. Заметка покрупнее, два абзаца:

«Подкомитет Палаты представителей по островным территориям проведет открытые слушания по вопросу политического статуса Пуэрто-Рико 14 октября в здании Министерства труда на Конституции-авеню. Ожидается присутствие представителей пуэрториканских общественных организаций, конгрессменов и журналистов. По оценкам организаторов, в зале разместятся около двухсот человек.»

Четырнадцатое октября. Министерство труда. Конституции-авеню, двести. Двести человек в зале. Слушания по статусу Пуэрто-Рико.

Я закрыл газету. Положил на стол. Посмотрел на карту. Так вот куда они нацелились.

Пуэрториканское освободительное движение. Ортис и Сантьяго. Аммиачная селитра и нитрометан. Деревянный ящик с опилками, вывезенный из склада в ночь на воскресенье. «14.10» карандашом в книге Кауфмана.

Слушания по статусу Пуэрто-Рико. Двести человек. Сегодня.

Стрелки настенных часов показывали шесть семнадцать. Здание Министерства труда открывается в восемь. Слушания, вероятно, начинаются в девять или десять. Если устройство установлено заранее, ночью, вчера или позавчера, оно уже там. Часовой механизм может тикать прямо сейчас.

Я снял трубку телефона и набрал домашний номер Томпсона. Диск крутился невыносимо медленно, семь цифр, каждая требовала оборота, щелчок, возврат.

Четыре секунды на цифру. Двадцать восемь секунд на весь номер. В двадцать первом веке это заняло бы полсекунды. Разница в скорости, за которые двести человек стали на двадцать семь секунд ближе к деревянному ящику с часовым механизмом «Вестклокс Биг Бен» в подвале федерального здания.

Гудок. Второй. Третий. Щелчок.

— Что там? — Голос хриплый, сонный, раздраженный.

— Сэр, это Митчелл. Министерство труда. Сегодня. Там будут двести человек.

Пауза. Длинная. Я слышал, как Томпсон сел в кровати, скрипнули пружины. Как щелкнул выключатель лампы на тумбочке.

— Объясни.

— Слушания подкомитета Конгресса по статусу Пуэрто-Рико проводятся сегодня, четырнадцатого октября. Открытое заседание, двести человек, еще и пресса. Конституции-авеню, двести. Министерство труда. Они нацелились туда.

Пауза стала еще длиннее. Потом раздался ровный, жесткий голос, без хрипоты, без сна, голос человека, проснувшегося мгновенно и полностью:

— Еду.

Положил трубку.

Томпсон появился в здании ФБР в шесть пятьдесят две. Костюм-тройка, темно-серый, галстук завязан, волосы зачесаны назад. Никаких следов субботнего вельвета. Угроза теракта это не повод для того, чтобы Томпсон пришел неряшливо.

Вошел в кабинет, посмотрел на карту, на газету, на папку. Не сел, остался стоять, держа руки на столе, наклонившись, как генерал над оперативной картой. Сигару не доставал.

— Ордер на обыск склада, — сказал я. — Нужен прямо сейчас. До открытия здания Министерства труда меньше двух часов.

— Суды не работают до девяти.

— Дежурный судья. Экстренный запрос. По телефону.

Томпсон посмотрел на меня. Взгляд тяжелый, оценивающий, тот самый взгляд, за которым стояло осознание. Ему предстоит принять решение, способное стоить карьеры.

Экстренный ордер по телефону это процедурная дыра. Как будто лазейка. Формально допускается при непосредственной угрозе жизни людей.

Фактически это основание для дисциплинарного расследования, если угроза окажется ложной. Судья, давший устное разрешение, может отозвать его через час.

Прокурор может оспорить на следующий день. Но если в подвале Министерства труда действительно стоит деревянный ящик с аммоналом и часовым механизмом, а двести человек зайдут в здание в девять утра, процедура должна быть нарушена. А приказ должен отдать Томпсон.

Босс выпрямился. Снял трубку телефона на моем столе и набрал номер по памяти, семь цифр, без паузы, без справочника.

Домашний номер федерального судьи Артура Карлайла, шестидесяти семи лет, ветерана скамьи округа Колумбия, назначенного Эйзенхауэром в пятьдесят шестом.

Гудок. Второй. Третий. Четвертый. Пятый.

— Карлайл. — Голос пожилой, сухой и сонный.

— Ваша честь, это Ричард Томпсон, отдел расследований ФБР. Прошу прощения за раннее время. У меня есть все основания полагать, что в федеральном здании на Конституции-авеню, двести, Министерство труда, установлено самодельное взрывное устройство. Там сегодня должны пройти слушания подкомитета Конгресса, двести человек ожидаемой аудитории. Мне нужно устное разрешение на экстренный обыск складского здания по адресу Говард-роуд, сорок семь, район Анакостия, связанного с подозреваемыми. Письменное оформление представлю до полудня.

Пауза. На другом конце провода воцарилась тишина. Пожилой судья в пижаме и халате стоит у телефонного аппарата в коридоре загородного дома в Чеви-Чейзе и решает, можно ли верить Ричарду Томпсону, которого знает двадцать лет.

— Основания? — спросил Карлайл.

— Химический анализ образца с территории склада, проведенный криминалистической лабораторией ФБР. Компоненты самодельной взрывчатки на основе аммиачной селитры. Фотографическая идентификация лица, связанного с пуэрториканским освободительным движением, посещавшего склад. Запись из документов арестованного подозреваемого с адресом склада и датой четырнадцатое октября. Совпадение с запланированными слушаниями Конгресса по статусу Пуэрто-Рико в здании Министерства труда.

Еще одна пауза. Наконец судья ответил:

— Устное разрешение на обыск объекта Говард-роуд, сорок семь, район Анакостия, округ Колумбия, выдано в шесть пятьдесят восемь утра четырнадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят второго года. Письменное оформление до полудня. Под мою ответственность.

— Благодарю, ваша честь.

Томпсон положил трубку. Повернулся ко мне.

— Пиши на пленку. — Кивнул на катушечный магнитофон «Уоллансак», стоящий на полке за столом, серый металлический корпус, две катушки, микрофон на проводе. Стандартное оборудование для записи телефонных разговоров и показаний. — Дата, время, содержание разрешения, имя судьи. Это наша страховка. Хотя если мы облажаемся, вряд ли она поможет.

Я включил магнитофон и продиктовал дату, время, суть разрешения, имя и должность судьи Карлайла. Выключил. Перемотал на начало, проверил запись, голос звучит четко, минимум фоновых шумов.

Томпсон уже стоял у двери.

— Звони Паркеру и Уильямсу. И возьми четверых из ночной смены. Выезжайте быстрее.

Семь двадцать пять утра. Две служебные машины на Говард-роуд, темно-синий «Форд» Дэйва и серый «Плимут» Маркуса.

Семь человек у ворот склада номер сорок семь, я, спешно вызванные Дэйв, Маркус и четверо агентов из ночной смены, Торренс, Паттерсон, О’Коннор и Стюарт. Все в костюмах, кроме Маркуса, он не успел переодеться после ночной смены наблюдения, все та же кожаная куртка и кепка «Сенаторз».

Все вооружены, кобуры на поясе или под мышкой. У Торренса монтировка, длиной двадцать четыре дюйма, из багажника «Форда».

Утро серое, промозглое, около сорока пяти градусов по Фаренгейту. Говард-роуд пуста. Хотя сегодня понедельник, но промзона еще не проснулась, рабочие появятся к восьми. Река Анакостия таилась за складами, невидимая, пахнущая илом и мокрым металлом.

— Торренс, ворота, — сказал я.

Торренс подошел к замку, «Мастер Лок», серия три, тот самый новый замок на ржавых воротах. Вставил плоский конец монтировки под дужку, уперся, надавил.

Металл скрипнул. Дужка не поддалась, закаленная сталь, на то и рассчитана. Торренс сменил позицию, вставил монтировку между дужкой и корпусом замка и рванул вбок.

Петля, на которую вешался замок, стальная скоба, приваренная к воротам, вылетела из ржавого металла вместе с куском створки. Взлом занял сорок секунд.

Ворота распахнулись. Внутри темнота. Запах пыли, бетона, чего-то химического, нитрометан, даже выветрившийся, оставляет след, резкий, кисловатый и узнаваемый.

Дэйв вошел первым, фонарь «Эвереди» в левой руке, правая на кобуре. Луч фонаря, белый конус, прорезал темноту, скользнул по стенам, по потолку, по полу.

Одно помещение, примерно шестьдесят на тридцать футов, высота потолка около десяти. Бетонный пол, кирпичные стены, балки перекрытия из стальных двутавров. Ни перегородок, ни мебели.

Пусто.

Почти.

Я включил карманный фонарь и осмотрелся. Луч прошелся по полу.

У дальней стены обрезки проводов. Тонкие, медные, в красной и черной изоляции, нарезанные на куски от четырех до шести дюймов, валялись россыпью на бетоне. Рядом пятна на полу, темные, маслянистые, с желтоватым оттенком.

Нитрометан. Тот же запах, что на асфальте у ворот, только концентрированнее, подвальный, застоявшийся.

Левее смятый бумажный мешок, коричневый, крафтовый, фунтов на пятьдесят. На боку синяя надпись: «AGRICO. Аммиачная селитра. 34−0-0. Применение: удобрение. Хранить в сухом месте.» Мешок пустой, смятый, брошенный у стены, как использованная обертка.

В центре помещения деревянный ящик. Небольшой, шестнадцать на десять дюймов, из необработанной сосны, без крышки.

Внутри опилки, мелкие, светлые, рассыпанные ровным слоем. В опилках прямоугольное углубление, четкое, как форма для отливки.

Что-то лежало здесь и оставило отпечаток. Что-то размером примерно двенадцать на шесть дюймов и высотой около четырех. Ящик в ящике.

Дэйв присел рядом, посветил фонарем. Маркус фотографировал, щелчок «Никон Ф», перемотка, щелчок.

— А вот это, посмотри, — хрипло сказал Дэйв.

Луч фонаря уперся в дальнюю стену, справа от ворот. Кирпичная кладка, потемневшая, с белесыми потеками извести.

На стене следы мела. Белые линии, частично стертые, кто-то писал и потом провел ладонью, размазывая. Но стер не полностью.

Верхняя строка неразборчива, мелок растерт в белесое пятно. Нижняя строка видна более-менее, последние символы читаются: «…он-авеню, 200».

Дэйв выпрямился. Посмотрел на меня.

— Конституции-авеню, двести. Министерство труда.

Я не ответил. Уже бежал к машине.

Телефон-автомат на углу Мартин-Лютер-Кинг-авеню и моста Одиннадцатой улицы. Тот самый, откуда мне звонил Маркус.

Металлическая будка, стеклянные стенки, аппарат «Уэстерн Электрик» на стене. Десять центов в щель, гудок, номер.

Прямой номер охраны Министерства труда я нашел в справочнике еще в шесть утра, записал в блокнот, наверху страницы, крупно: «484–3100, пост охраны, 1 этаж.»

Восемь ноль две. Здание открылось две минуты назад.

Гудок. Второй. Щелчок.

— Пост охраны, Уилсон. — Голос немолодой, спокойный, с растянутыми гласными южного акцента. Отставной полицейский, пятьдесят восемь лет, привычка к дежурству, к рутине, к тому, что утро начинается с проверки дверей и обхода периметра.

— ФБР. Специальный агент Митчелл. Слушайте внимательно. В здании может находиться взрывное устройство. Никого не впускать. Всех, кто уже внутри, немедленно эвакуировать. Используйте пожарную тревогу. Выводите людей через все выходы. Мы будем через десять минут.

Пауза. Полсекунды. Потом голос Уилсона, уже другой, жестче, быстрее, тон человека, вспомнившего двадцать лет полицейской работы за одну секунду:

— Принято. Сколько у вас людей?

— Семь агентов. Сапера вызываем отдельно. Выводите всех, мистер Уилсон. Прямо сейчас.

— Понял. Действую.

Положил трубку. Повернулся к Дэйву, стоявшему у машины.

— Звони в Форт-Макнейр. Саперная рота. Экстренный вызов, код три, взрывное устройство в федеральном здании.

Дэйв не переспросил. Сел в машину, снял трубку рации, «Моторола», базовая станция в багажнике, антенна на крыше, и вызвал оперативный центр ФБР. Через центр, военную линию, через военную связь на Форт-Макнейр, армейскую базу на мысе у слияния Потомака и Анакостии, в четырех милях от Министерства труда.

Мы выехали с Говард-роуд двумя машинами, по мосту, через центр, и помчались на запад по Пенсильвания-авеню, к Конституции-авеню. Семь человек, две машины, восемь минут пути.

Министерство труда Соединенных Штатов находилось в здании на Конституции-авеню, 200, между Второй и Третьей улицами, в двух кварталах от Капитолия. Массивное, каменное, в неоклассическом стиле, построенное в тридцатых при Рузвельте.

Колонны у главного входа, широкие ступени, бронзовые двери, барельефы с рабочими и фермерами по фризу. Шесть этажей, подвал, около тысячи кабинетов.

Когда мы подъехали в восемь двенадцать, на тротуаре перед зданием уже стояли люди. Человек тридцать-сорок, может, больше.

Женщины в деловых костюмах и плащах, мужчины с портфелями, секретари с бумажными стаканчиками кофе. Растерянные и недовольные.

Охранник Уилсон стоял у главного входа, крупный, в темно-синей форменной рубашке, фуражка на голове, и не пускал никого внутрь. За стеклянными дверями мигала красная лампа пожарной тревоги, из динамиков над входом доносился монотонный гудок сирены.

Уилсон справился. За шесть минут вывел всех, кто успел войти, около пятидесяти человек, ранние служащие, уборщицы, охрана. Пожарная тревога сработала безотказно, люди выходили, не задавая вопросов, рефлекс, отработанный учебными эвакуациями раз в квартал. Надеюсь внутри никого не осталось.