Криминалист 6

Глава 24 Морг

Понедельник начался со звонка в балтиморское отделение.

Звонок действительно занял десять минут, как и обещал Николь. Агент Донован, мой знакомый, с хриплым ирландским голосом, перезвонил через двадцать минут с ответом.

Отправил список покупателей галереи «Мидтаун Арт» на Чарльз-стрит, пострадавшей от ограбления, восемнадцать фамилий, полученных от владельца. Я сверил с тем, что имел по делу Коула, имя бостонского галерейщика, адрес «Шоу Контемпорари», пять клиентов из заявления Коула, которых он называл по памяти как тоже покупавших у Шоу.

Ни одного совпадения. Разные списки, люди и миры, Николь оказалась неправа. Впервые на моей памяти.

Я набрал номер Фогги-Боттом, но трубку никто не снял, восемь утра, она уже на дежурстве, наверное стоит в коридоре какого-нибудь правительственного здания, рука на кобуре, глаза на двери.

Вечером расскажу. Ей полезно, подумал я, и тут же поймал себя на мелочности, недостойной взрослого человека.

Николь предложила проверку, это ничего не дало, потрачены десять минут, ровно столько, сколько она и говорила. Она все равно права в том, что стоило проверить.

Закрыл тему. Взял портфель и поехал на Юнион-стейшн.

Нью-йоркский городской морг на Первой авеню, 520, здание из бурого кирпича, построенное в начале века, с плоской крышей и решетками на окнах первого этажа. Район Бельвью, рядом одноименная больница, знаменитая на весь Нью-Йорк и не только психиатрическим отделением.

Запах в вестибюле формалин, хлорка и что-то под ними, глубже, сладковатое, от чего перехватывает горло на первом вдохе и к чему привыкаешь на третьем. Запах, общий для всех моргов мира, от Вашингтона до Нью-Йорка, от семьдесят второго до двадцать пятого года.

Дежурная на первом этаже, чернокожая женщина лет пятидесяти, в очках с цепочкой, за стеклянным окошком, посмотрела на удостоверение и позвонила наверх по внутреннему телефону. Через три минуты по лестнице спустился патологоанатом.

Доктор Эдвард Фишер, шестьдесят два года. Невысокий, сутулый, седые волосы зачесаны назад, лицо усталое, не от бессонницы, а от тридцати лет работы в помещении, куда людей привозят в горизонтальном положении.

Белый халат, мятый, с пятнами йода на манжете. Из нагрудного кармана торчит авторучка «Бик» и сложенный листок бумаги. Руки крупные, с короткими ногтями, руки человека, привыкшего работать скальпелем восемь часов в день.

— Специальный агент Митчелл? — Рукопожатие крепкое и сухое. — Фишер. Мне звонили из вашего нью-йоркского отделения. Дело Рейна.

— Спасибо, что приняли, доктор.

— Пойдемте ко мне. Здесь не лучшее место для разговоров.

Кабинет на втором этаже маленький, с одним окном на Первую авеню, заваленный бумагами. Стопки папок на столе, на полу, на подоконнике.

Металлический шкаф для документов, все четыре ящика полуоткрыты, из каждого торчат края картонных скоросшивателей. На стене медицинский плакат с изображением человеческого тела в разрезе, пожелтевший, приколотый кнопками.

Рядом фотография, молодой Фишер в армейской форме, служба в медицинском корпусе, Корея, начало пятидесятых.

Фишер сел за стол, раздвинул стопки папок, нашел нужную, тонкую, в коричневой обложке, и вытянул к себе.

— Рейн, Виктор. Сорок семь лет. Обнаружен двадцать третьего сентября, студия на Гранд-стрит, 147, третий этаж. Обнаружил сосед, Поль Жерар, французский художник, живет этажом выше. Позвонил в полицию в семь сорок утра. Патруль прибыл в восемь ноль пять. Тело на полу в жилой зоне студии, рядом с кроватью, положение на спине, руки вдоль тела. Рядом на столе пустая бутылка виски «Уайлд Таркей» и пустая упаковка «Секонала», рецептурный барбитурат, тридцать капсул по сто миллиграмм.

Фишер раскрыл папку, достал лист, протокол токсикологического исследования. Стандартный бланк нью-йоркского морга, машинопись, штамп лаборатории.

— Токсикология, секобарбитал, активное вещество «Секонала», в крови, концентрация четыре и два десятых микрограмма на миллилитр. Летальная доза начинается с трех. Плюс этанол, алкоголь ноль целых двадцать восемь сотых процента. Достаточно для выраженного опьянения, но не летально само по себе. Комбинация барбитуратов и алкоголя, угнетение дыхательного центра, остановка дыхания, смерть. Стандартная картина передозировки. Квалификация самоубийство.

Фишер закрыл папку и положил руки поверх нее. Посмотрел на меня с выражением, говорящим само за себя: «Вот и все, что есть. Зачем вы пришли?»

— Доктор Фишер, вы проверяли соотношение концентрации барбитуратов и алкоголя по тканям?

Фишер приподнял бровь.

— Что вы имеете в виду?

— Концентрация секобарбитала в крови составляет четыре и два. А в тканях печени?

Фишер посмотрел на протокол. Перелистнул страницу.

— Тканевый анализ… Стандартная панель включает кровь и мочу. Берутся тканевые образцы, печень и почки, но анализируются только при особых показаниях. В данном случае показаний не было, картина однозначная, барбитураты плюс алкоголь, передозировка.

— То есть тканевый анализ не проводился.

— Нет. Не проводился.

— Доктор, я объясню, зачем спрашиваю. — Я подвинул стул ближе к столу. — Когда человек сам принимает барбитураты и запивает алкоголем, оба вещества поступают в организм примерно одновременно. Барбитураты из желудка всасываются в кровь за двадцать-тридцать минут. Алкоголь быстрее, за десять-пятнадцать. Оба попадают в печень для метаболизма в близкие временные окна. Печень обрабатывает и то и другое параллельно. В результате соотношение концентраций в крови и в тканях печени примерно пропорционально, если в крови четыре микрограмма барбитурата и ноль двадцать восемь процента алкоголя, то в печени пропорционально больше обоих, потому что печень аккумулирует их.

Фишер слушал. Лицо неподвижное, каменное, но в глазах интерес, тот особый интерес, какой загорается у опытного врача, когда коллега говорит что-то, чего он не слышал раньше.

— Теперь второй вариант, — продолжил я. — Барбитураты растворяют в алкоголе заранее, скажем, в бутылке виски, и дают жертве. Человек пьет виски, не зная, что в нем таблетки. Алкоголь поступает в организм первым, начинает метаболизироваться в печени. Барбитураты поступают вместе с алкоголем, но всасываются медленнее, потому что растворены в жидкости, а не приняты в капсулах. К моменту, когда барбитураты достигают печени, алкоголь уже частично переработан, печень справляется с ним раньше. В результате профиль тканевых концентраций другой, потому что барбитуратов в печени непропорционально больше, чем в крови, а алкоголя непропорционально меньше. Печень «поймала» барбитураты позже и накопила их, а алкоголь уже прошел первый цикл метаболизма.

Тишина. За окном загудел клаксон на Первой авеню, сирена «Скорой» из Бельвью, обычный нью-йоркский фон.

Фишер сидел неподвижно, держа руки на папке. Лицо не изменилось, но я видел, как зрачки сузились, признак сосредоточенности, перехода из режима «слушаю» в режим «анализирую».

— Вы хотите сказать, — произнес он медленно, — что по разнице концентраций в крови и тканях можно определить, принял человек таблетки сам или они попали в организм через алкоголь?

— Вот именно.

— Этого нет ни в одном учебнике, известном мне.

— Нет. Пока нет. То есть… я хотел сказать, что биохимия метаболизма барбитуратов и этанола изучена достаточно, чтобы вывод следовал из имеющихся данных. Печень обрабатывает этанол через алкогольдегидрогеназу, барбитураты через систему цитохрома Р-450. Это разные ферментные пути с разной скоростью. Если оба вещества поступают одновременно, они конкурируют за ресурсы печени, и накапливаются пропорционально. Если поступают в разное время, то накапливаются непропорционально. Разницу можно измерить.

Фишер молчал. Десять секунд, пятнадцать.

Потом встал, подошел к книжному шкафу у стены, с двумя ярусами, забитыми справочниками и журналами, и вытянул толстый том в синей обложке: «Гудман и Гилман. Фармакологические основы терапевтики. Четвертое издание, 1970».

Открыл на закладке, пробежал глазами страницу. Закрыл. Поставил обратно.

— Цитохром Р-450 и алкогольдегидрогеназа, — повторил он, скорее себе, чем мне. — Конкурентное ингибирование при совместном приеме. Да, это описано. Но никто не применял это в судебной токсикологии. Никто не проверял тканевые концентрации с целью отличить одновременный прием от последовательного.

— Именно поэтому убийца выбрал этот метод.

Фишер посмотрел на меня поверх очков. Долго, секунд пять, оценивающе, как смотрят на человека, произнесшего то, что перечеркнуло три недели после уже закрытого дела и поставило под сомнение подпись патологоанатома под заключением «самоубийство».

— Агент Митчелл, — сказал он. — Откуда вы это знаете? Это явно не материал академии ФБР. Это даже не материал ни одного криминалистического курса, о каком мне известно.

— Читал, — сказал я. — В европейских криминалистических обзорах. Не помню где именно.

Фишер не стал уточнять, не потому, что поверил, а потому, что вопрос «откуда» не имел значения. Значение имел только вопрос «прав ли он».

— Тканевые образцы Рейна сохранились? — спросил я.

Фишер кивнул.

— Стандартная процедура, образцы печени, почек и желудочного содержимого хранятся в формалине шесть месяцев после закрытия дела. Прошло только три недели, все еще на месте.

— Нужно повторное вскрытие с расширенной химией. Тканевый анализ печени и почек на секобарбитал, с определением концентрации на грамм ткани. То же для этанола. Сравнение тканевых концентраций с концентрациями в крови. Если соотношение непропорциональное, барбитураты поступили отдельно от алкоголя. Если пропорциональное, то одновременно.

Надо отдать должное, Фишер не стал спорить и сел обратно за стол. Открыл папку Рейна, перечитал протокол.

Потом достал из ящика стола чистый бланк, запрос на повторное исследование, стандартная форма городского морга Нью-Йорка, и начал заполнять от руки, авторучкой «Бик», мелким аккуратным почерком.

— Три дня на анализ, — сказал он, не поднимая головы. — Может, четыре. Зависит от загрузки лаборатории.

— Три дня нормально.

Фишер дописал, поставил подпись, оторвал копию, протянул мне.

— Специальный агент Митчелл.

— Да?

Он снял очки, протер стекла полой халата, надел обратно. Посмотрел на меня, не как патологоанатом на агента, а уже как один профессионал на другого.

— Если вы правы, и я подозреваю, что вы правы, то три недели назад я подписал заключение «самоубийство» для человека, убитого барбитуратами, растворенными в виски. И нью-йоркская полиция закрыла дело по моей подписи за три дня. — Он помолчал. — Я работаю в этом морге двадцать семь лет. Две тысячи вскрытий в год, может больше. И ни разу, ни одного раза, мне не приходило в голову проверить тканевое соотношение барбитуратов и алкоголя. Потому что этому не учат. Потому что об этом никто не пишет. Потому что до сегодняшнего дня этот вопрос не существовал.

Он убрал папку в ящик, закрыл и повернул ключ.

— Три дня. Я позвоню вам.

Я встал, пожал ему руку и вышел. В коридоре стоял тот же запах формалина и хлорки, те же стены цвета больничной зелени, те же решетки на окнах. На первом этаже дежурная поправила очки и не подняла головы, когда я прошел мимо.

На Первой авеню в самом разгаре нью-йоркский полдень. Такси и грузовики сновали туда-сюда, толпа кишела у Бельвью.

Я прошел два квартала до телефона-автомата на углу Двадцать шестой улицы, опустил десять центов и позвонил Дэйву в вашингтонский офис.

— Фишер сделает повторный тканевый анализ. Через три дня. Если профиль барбитуратов не совпадает с одновременным приемом, дело переквалифицируется из самоубийства в убийство.

— И что тогда?

— Тогда в галерею «Шоу Контемпорари». Шоу продавал подделки и получил за три с половиной сотни тысяч. Рейн решил выйти из схемы. Через две недели Рейн покончил жизнь самоубийством. Слишком удобное совпадение.

— А если анализ покажет одновременный прием? Если все-таки он и вправду покончил жизнь самоубийством?

— Тогда это мошенничество без убийства. Шоу сядет за подделки, а Рейн останется самоубийцей.

Пауза в трубке. Потом Дэйв:

— Ты не веришь, что он сам убил себя.

— Нет конечно.

— Почему?

— Я же говорил. Кисти промыты, Дэйв. Краски расставлены. Чистый холст на мольберте. Человек не моет кисти, если собирается умереть.

Молчание на том конце длилось пару секунд. Потом Дэйв сказал:

— Ладно. Ждем три дня. Надеюсь ты прав. Впрочем, ты всегда прав.

Я повесил трубку. Вышел на тротуар. Нью-Йорк гудел вокруг.

Из морга на Первой авеню до Мэдисон-авеню двадцать минут на такси, через Сорок вторую улицу, мимо Грэнд-Сентрал с бронзовыми часами над входом и толпой у дверей. Потом на север, мимо Парк-авеню с ее каменными фасадами и швейцарами в ливреях, мимо витрин ювелирных магазинов и антикварных лавок.

Мэдисон-авеню между Шестьдесят восьмой и Семьдесят девятой галерейный квартал Нью-Йорка. Не Сохо с чугунными лофтами и молодыми художниками в джинсах, а верхний Ист-Сайд, где искусство продается за деньги, в которых никто не сомневается, людям, привыкшим к тому, что красота стоит дорого. Витрины в мраморных рамах, медные таблички на дверях, тротуар чистый, никакого мусора, полицейский на углу не для безопасности, а для декорации.

«Шоу Контемпорари» находилось на Мэдисон-авеню, 847, между Шестьдесят девятой и Семидесятой. Фасад из белого камня, двойная стеклянная дверь с латунными ручками, витрина с одним полотном, большим, ярким, абстрактным, подсвеченным так, что цвета пылали даже через уличное стекло.

Над дверью вывеска, лаконичная, в стиле, не допускающем сомнений в классе заведения: «SHAW CONTEMPORARY», черные буквы на белом фоне, шрифт без засечек, простой и дорогой одновременно.

Я пришел без звонка, без предупреждения и без договоренности. Стеклянная дверь бесшумно открылась, тут пневматический доводчик, тихий, как в хорошей гостинице.

Внутри просторно, потолки в четырнадцать футов, паркет из светлого дуба, стены выкрашены матовой краской цвета сливок. На стенах картины, через равные промежутки, каждая подсвечена направленным светильником.

Абстракции, крупные, от трех до пяти футов по длинной стороне, в тонких рамах из темного дерева или совсем без рам, натянутые на подрамники и повешенные как есть. Разные стили, разные палитры, но все из одного ценового сегмента, того, где за холст платят тысячи долларов, а не сотни.

Тут своеобразная тишина. Не мертвая, музейная, а живая, галерейная: шорох вентиляции, далекий щелчок выключателя в подсобке, приглушенная музыка из динамиков под потолком, что-то джазовое, «Майлз Дэвис» или «Билл Эванс», я не разобрал.

В дальнем углу за полукруглой стойкой из белого камня сидела молодая женщина, ассистент или секретарь, лет двадцати пяти, в черном платье, короткая стрижка, роскошные серьги, губы тронуты помадой. Подняла глаза от каталога на стойке, улыбнулась.

— Добро пожаловать в «Шоу Контемпорари». Чем могу помочь?

— Специальный агент Митчелл, ФБР. — Я показал удостоверение. — Мне нужен мистер Шоу. По заявлению бостонского клиента.

Улыбка не исчезла, но застыла на полсекунды, едва заметное изменение, как рябь на гладкой воде. Аббревиатура «ФБР» на Мэдисон-авеню звучит не так, как на Говард-роуд в Анакостии или на Норт-Чарльз-стрит в Балтиморе. Здесь она вызывает не страх, а дискомфорт, как пятно на белой скатерти.

— Одну минуту.

Она скрылась за дверью в подсобку. Через полторы минуты дверь раскрылась, и вышел Деннис Шоу.