Криминалист 6

Глава 21 Коллекционер

Доктор Натан Уэллс, кабинет 311, третий этаж, провел со мной сорок минут во вторник утром.

Кабинет маленький, без окон, я здесь уже был после того, как застрелил Дженкинса. В здании ФБР на Пенсильвания-авеню кабинеты штатного психолога располагаются подальше от основных коридоров, чтобы агенты могли заходить, не встречая знакомых по дороге.

Два кресла, журнальный столик, лампа с мягким светом. На стене диплом Университета Джорджа Вашингтона, факультет клинической психологии, и фотография рыболовной лодки на озере, вероятно вермонтском, Уэллс держал ее, по-видимому, для создания атмосферы покоя, хотя покой в этом кабинете такой же ненастоящий, как спокойствие на полиграфе.

Уэллс пожилой, в очках с тонкой золотой оправой, в свитере вместо пиджака, с мягким голосом. В ФБР с шестьдесят пятого, когда Гувер нехотя согласился, что агентам, стрелявшим по людям, имеет смысл поговорить с кем-то, кроме инспекционной комиссии.

Практика психологической оценки после применения оружия в семьдесят втором году это еще далеко не стандарт, а скорее эксперимент, запущенный под давлением медицинского управления. Большинство старших агентов считают визит к Уэллсу пустой тратой времени и говорят об этом открыто. Молодые тоже так считают, но молчат.

Уэллс не задавал вопросов, которых я ждал. Не спрашивал «что вы чувствовали в момент выстрела» и не спрашивал «снятся ли вам кошмары».

Спросил три вещи, нормально ли я сплю, не изменился ли аппетит и как давно последний раз смеялся. На первый вопрос ответил «нормально», на второй «нет», на третий задумался.

Вчера ночью Николь рассказала, как курсант Секретной службы случайно выстрелил себе в ботинок на стрельбище и потом три недели ходил в госпитальных тапочках, потому что нога не влезала обратно. Я рассмеялся. Уэллс кивнул и записал что-то в блокнот.

В конце сказал: «Агент Митчелл, вы производите впечатление человека, справляющегося с нагрузкой. Но два эпизода за полгода это много. Если что-то изменится, сон, настроение, концентрация, приходите сразу же. Без записи, без направления Томпсона. Просто зайдите.»

Я кивнул, пожал руку и вышел. В коридоре никого не встретил. Хорошо.

Томпсон вызвал меня в два часа дня того же вторника. За окном октябрьское солнце, редкое после четырех дней дождя, лучи лежали полосами на паркете.

На столе у Томпсона сигара в пепельнице, дымится, свежезажженная, еще папка с рапортом ФБР-295, прочитанная, закрытая, отодвинутая на край, и вторая папка, тонкая, новая, в манильском конверте с грифом «Нью-Йоркское отделение — входящая корреспонденция».

— Садись, — сказал Томпсон.

Я сел. Стул напротив стола жесткий, деревянный, с прямой спинкой, один из четырех одинаковых, закупленных хозяйственным управлением ФБР в шестьдесят четвертом по каталогу «Дженерал Сервисиз», три доллара и сорок центов за штуку. Мебель, на которой государственные служащие сидят, получая выговоры и новые дела с одинаковой частотой.

Томпсон подвинул ко мне тонкую папку. Манильский конверт, на нем от руки написано: «ФБР Нью-Йорк, исх. 72-НЙ-11847, от 12.10.72, для отд. рассл. штаб-кв.» Я открыл.

Внутри четыре листа. Заявление, копия, справка и служебная записка.

Заявление от Натана Коула, пятидесяти восьми лет, владельца галереи «Коул Файн Артс», Ньюбери-стрит, 214, Бостон, Массачусетс. Коул сообщал, что два года назад приобрел у галереи «Шоу Контемпорари» на Мэдисон-авеню, Нью-Йорк, два полотна художника Виктора Рейна, «Композиция номер семнадцать» и «Черное поле, III», за девять и десять тысяч долларов соответственно. Итого девятнадцать тысяч.

После смерти Рейна Коул решил застраховать коллекцию и обратился к независимому оценщику. Оценщик Гарольд Финч, семьдесят лет, тридцать лет опыта оценки живописи, осмотрел полотна и заключил, что они не принадлежат кисти Рейна. Техника похожа, но грунтовка другая, и мазок в деталях отличается от манеры Рейна.

Копия заключения Финча на полстраницы, рукописное, на бланке оценочной конторы, округлым каллиграфическим почерком: «По моему профессиональному мнению, представленные работы не выполнены Виктором Рейном, несмотря на сходство общей стилистики и наличие подписи автора.»

Справка нью-йоркского отделения: Виктор Рейн, сорок семь лет, художник-абстракционист, найден мертвым в студии на Гранд-стрит, Сохо, Нью-Йорк, двадцать третьего сентября тысяча девятьсот семьдесят второго года. Три недели назад.

Причина смерти по заключению нью-йоркского морга это передозировка барбитуратов в сочетании с алкоголем. Квалификация самоубийство. Дело закрыто нью-йоркской полицией.

Служебная записка от дежурного агента нью-йоркского отделения: «Заявление Коула касается межштатной торговли, оплата произведена из Бостона, штат Массачусетс, в галерею Нью-Йорка. Федеральная юрисдикция установлена. Рекомендуется привлечение криминалистической лаборатории штаб-квартиры для анализа материалов.»

Я закрыл папку. Посмотрел на Томпсона.

Томпсон затянулся сигарой. Выпустил дым, тонкую серую струю, поднявшуюся к потолку и растворившуюся в свете лампы.

— Мошенничество с картинами, — сказал он. — Нью-йоркское отделение просит помощи с криминалистической стороной. Твое дело.

— Художник мертв, — сказал я. — Прошло уже три недели. Тут сказано, что это самоубийство.

— Официально самоубийство. Нью-йоркская полиция закрыла по этому основанию.

— А неофициально?

Томпсон посмотрел на меня поверх сигары.

— Неофициально у тебя есть галерейщик из Бостона, заплативший девятнадцать тысяч за две подделки. Оценщик, утверждающий, что подделки выполнены профессионально. И мертвый художник, чье имя стоит на холстах, которые он не рисовал. Совпадение или нет, решать тебе.

Я еще раз раскрыл папку, перечитал заключение Финча. «Грунтовка другая, мазок в деталях не тот.»

Оценщик с тридцатилетним опытом вряд ли ошибается в таких вещах. Грунтовку можно проверить в лаборатории, Чен справится за день. Мазок вопрос экспертного мнения, но если грунтовка не совпадет, мнение станет фактом.

Девятнадцать тысяч долларов за два полотна. Межштатная торговля. Если галерея «Шоу Контемпорари» продала подделки одному покупателю, вряд ли он единственный. Сколько таких Коулов заплатили за холсты, написанные не Рейном?

И главное, Рейн мертв. Три недели назад. Барбитураты и виски. Самоубийство.

В двадцать первом веке я бы знал, что проверить первым делом, соотношение метаболитов барбитуратов и этанола в тканях печени.

Если человек принял таблетки сам и запил виски, оба вещества поступают в организм примерно одновременно и метаболизируются параллельно. Если кто-то растворил барбитураты в виски и дал выпить жертве, то жертва, уже находящаяся под действием алкоголя, получает барбитураты позже, и профиль метаболитов в тканях выглядит иначе.

Разница тонкая, невидимая для стандартного токсикологического протокола семьдесят второго года. Но видимая для того, кто знает, что искать.

Я закрыл папку. Убрал в портфель.

— Мне нужны оба полотна Коула для лабораторного анализа, — сказал я. — И доступ к студии Рейна на Гранд-стрит, если нью-йоркская полиция еще не распечатала ее.

— Нью-йоркцы закрыли дело, опечатывания не делали. Студия формально принадлежит наследникам, но наследников нет, Рейн развелся пять лет назад, детей не оставил. Хозяин здания, наверное, уже сдает другому жильцу. Действуй быстро.

— Понял.

— И, Митчелл.

— Сэр?

Томпсон вынул сигару изо рта, посмотрел на тлеющий кончик, потом на меня.

— Я прочитал рапорт по Квинси-стрит. Все чисто. Инспекция формальная, Крейг уже подтвердил. Нападение на агента при аресте, применение оружия в рамках необходимой обороны, свидетели Паркер и Уильямс. Вопросов нет. — Помолчал. — Как прошло у Уэллса?

— Нормально.

— «Нормально» это настоящий ответ, Митчелл, или просто отмазка?

— Ответ, сэр. Уэллс сказал, что я справляюсь.

Томпсон вставил сигару обратно в зубы. Посмотрел в окно, на полоску солнца на Пенсильвания-авеню, желтые листья на тротуаре, автобус «Метробас» у остановки.

— Мошенничество с картинами, — повторил он, как бы возвращая разговор на место. — Не бомба, не маньяк на шоссе, не фальшивые паспорта. Тихое дело. Аккуратное. Краска, холсты и подписи. Может, тебе будет полезно после всего остального.

Он не добавил «отдохнешь», потому что Томпсон не употреблял этого слова применительно к агентам на службе. Но контекст говорил сам за него.

Я встал, забрал портфель, кивнул и вышел.

В общем кабинете отовсюду слышался стук печатной машинки, голоса агентов в комнате отдыха, привычный набор звуков рабочего дня в здании ФБР. Обычный вторник.

Пятнадцатое октября тысяча девятьсот семьдесят второго года. Вчера я подстрелил человека в коридоре таунхауса на Квинси-стрит. Сегодня получил дело о поддельных картинах мертвого художника.

Тихое дело. Аккуратное. Краска и холсты.

Но мертвый художник не дает покоя. Дело закрыто слишком быстро.

Три дня для нью-йоркской полиции, расследующей смерть одинокого представителя богемы средних лет в Сохо, это нормальный срок. Нет следов насилия, нет подозрительных обстоятельств, есть пустая бутылка виски и упаковка «Секонала» на столе. Депрессия, алкоголь, развод. Классика.

Но кто-то продавал подделки от имени Рейна. И теперь он мертв. И галерейщик Шоу из «Шоу Контемпорари» на Мэдисон-авеню, продавший Коулу два фальшивых полотна, сейчас, вероятно, сидит в дорогом кресле в роскошной галерее и не знает, что тонкая папка в манильском конверте уже лежит в портфеле агента ФБР.

Я спустился на первый этаж, вышел на Пенсильвания-авеню. Октябрьское солнце грело лицо. Листья на тротуаре красные и желтые, мокрые после вчерашнего дождя, блестели, как лакированные.

Заказать билеты на поезд до Бостона, завтра утром, «Амтрак», Юнион-стейшн. Встретиться с Коулом, забрать полотна, упаковать в транспортные ящики с картонными прокладками.

Оттуда в Нью-Йорк, студия Рейна на Гранд-стрит, если еще доступна. Соскобы красок с подлинных работ, образцы грунтовки, все в конверты, подписать маркером и доставить Чену.

У меня уже возник один вопрос, на который нью-йоркская полиция не стала отвечать. Если человек решил покончить с собой, зачем ему вечером перед смертью мыть кисти и расставлять банки с краской по полке в алфавитном порядке?

Люди, готовящиеся умереть, не наводят порядок в мастерской. Они оставляют записки. Или не оставляют ничего. Но не моют кисти.

Это я прочитал в справке нью-йоркской полиции, в последнем абзаце, мимоходом, без комментариев: «В студии обнаружено: на рабочем столе пустая бутылка виски „Уайлд Таркей“ и пустая упаковка снотворного „Секонал“. Кисти промыты и разложены по размеру. Краски расставлены на полке.»

Промытые кисти. Расставленные краски.

Чен разберется с грунтовкой. А я с остальным.

Вечером Николь позвонила сама, пока я собирал портфель. Короткий разговор, три минуты, не больше.

— Как прошло у Уэллса?

— Нормально. Сказал, что справляюсь.

— А твой босс?

— Рапорт принят. Инспекция формальная, вопросов нет. Инспекторы подтвердили.

Пауза на том конце длилась секунду, может две. Потом Николь сказала:

— Хорошо.

Без облегчения в голосе, без выдоха. Просто «хорошо», как у нее бывает, приняла к сведению и пошла дальше.

Николь не переживала за меня больше, чем следовало, и не переживала меньше. Ровно столько, сколько нужно, и ни грамма сверху.

— Уезжаю на пару дней. Бостон, потом Нью-Йорк. Новое дело, картины.

— Картины?

— Подделки. Мертвый художник.

— Звучит полегче предыдущего.

— Надеюсь.

— Позвони, когда вернешься. Буду ждать.

— Позвоню.

Щелчок. Короткие гудки. Николь Фарр попрощалась так же, как делала все остальное, прямо, без лишних слов, без длинных проводов. Я повесил трубку, взял портфель и отправился спать.

Поезд «Амтрак» из Вашингтона в Бостон, «Северо-Восточный Коридор», четыре с половиной часа через Балтимор, Филадельфию, Нью-Йорк и Нью-Хейвен. Вагон полупустой, среда, середина дня, бизнесменов мало, туристов нет.

Я сел у окна, папку с материалами Коула положил на колени. За окном тянулись пригороды Мэриленда, потом промышленные районы Балтимора, знакомые портовые краны, кирпичные трубы, железнодорожные развязки. Потом Делавэр, Пенсильвания, нью-джерсийские болота.

В Бостон прибыл в семь вечера. Южный вокзал на Атлантик-авеню, огромный, гулкий, с высоким сводчатым потолком, мраморным полом и табло расписания, где механические пластинки щелкали, перелистывая номера путей и времена отправления. Запах креозота от шпал, кофе из привокзальной закусочной, дизельный выхлоп локомотивов.

Переночевал в мотеле «Холидей Инн» на Кембридж-стрит, двенадцать долларов за ночь, комната с видом на кирпичную стену соседнего здания, кровать, телевизор «Дженерал Электрик» и телефон на тумбочке. Позвонил в нью-йоркское отделение, попросил договориться о доступе к студии Рейна на Гранд-стрит на послезавтра. Агент на том конце записал и подтвердил.

Ньюбери-стрит галерейная улица Бостона, восемь кварталов между Арлингтон-стрит и Массачусетс-авеню, в районе Бэк-Бей. Кирпичные таунхаусы викторианской эпохи, переделанные под магазины и галереи.

Первые этажи это витрины, верхние уже квартиры. По тротуарам двигалась публика побогаче средней, женщины в твидовых жакетах, мужчины в кашемировых пальто, студенты из Школы изящных искусств с папками для рисунков под мышкой.

На углу кафе «Трайдент», оттуда вытекал запах выпечки и старых книжных страниц, через улицу антикварная лавка с бронзовым львом у входа.

«Коул Файн Артс» располагалась в номере 214, с узким фасадом, зеленая дверь с латунной ручкой, витрина с одной картиной в тяжелой раме. Над дверью вывеска на медной пластине, рельефные буквы, позеленевшие от времени: «N. COLE — FINE ART — ESTABLISHED 1958».

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул, тонкий, серебристый, совсем другой звук, чем у латунного в типографии Кауфмана.

Все здесь другое. Другой мир. Не чернила и станки, а масло и холсты. Не подвал с бетонным полом, а зал с паркетом.

Внутри длинное узкое пространство с высоким потолком, стены покрыты тканью цвета слоновой кости, точечные светильники направлены на картины, развешанные на расстоянии в два фута одна от другой.

Паркет дубовый, темный, скрипящий под ногами. Запах воска, лака и чего-то тонкого, цветочного, из букета на рецепционной стойке. Тишина такая, что слышно, как тикают часы где-то в дальнем углу.

Натан Коул вышел из задней комнаты на звук колокольчика. Невысокий, плотный, пятьдесят восемь лет, по телефону я ожидал человека повыше, голос у него уверенный, громкий, бостонский акцент с характерным проглатыванием «r».

Вживую я увидел круглое лицо, редеющие седоватые волосы, зачесанные набок, толстые очки в роговой оправе. Одет в костюм-тройку из коричневого твида, жилетку с часовой цепочкой.

Руки маленькие, ухоженные, ногти подстрижены коротко. Руки человека, привыкшего держать в руках дорогие вещи.

— Агент Митчелл? — Он протянул руку. Рукопожатие крепкое, деловое. — Натан Коул. Рад, что ФБР занялось этим. Прошу, пройдемте.

Провел меня в заднюю комнату, в небольшой уютный кабинет, стены заставлены книгами по искусству. Массивный письменный стол орехового дерева, на нем лупа на латунной подставке, стопка каталогов, пепельница с трубкой, телефон.

На стене за столом фотография, Коул рядом с пожилым мужчиной в берете перед мольбертом. Подпись на раме: «С Виктором, Сохо, 1969».

— Вы знали Рейна лично? — спросил я.

Коул сел за стол, указал мне на кресло напротив.

— Двенадцать лет. Познакомились на групповой выставке в Кембридже в шестидесятом. Виктор тогда только начинал, сильный художник, настоящий, не из тех, кто рисует для моды. Я покупал у него напрямую, без посредников. Пять полотен за эти годы, все подлинные. — Он помолчал. — Потом, два года назад, Шоу позвонил и предложил два новых полотна. Сказал, Виктор передал через него. Цена нормальная, документы в порядке. Я заплатил девятнадцать тысяч.

— Почему через Шоу, а не напрямую?

— Виктор в последние годы замкнулся. Пил. После развода перестал отвечать на звонки. Шоу сказал, что теперь представляет его интересы. Я не стал проверять, Шоу известный галерист, «Шоу Контемпорари» работает на Мэдисон-авеню пятнадцать лет. Серьезная контора, не подвальная лавка.

— А потом Рейн умер.

— Три недели назад. Я узнал из «Нью-Йорк Таймс», некролог на культурной полосе, шесть строк. Передозировка. — Коул снял очки и протер стекла полой жилетки. — Решил застраховать коллекцию. Позвонил Гарольду Финчу, он старейший оценщик в Бостоне, тридцать лет опыта, мне и страховой нужен независимый эксперт. Финч приехал, посмотрел все семь полотен. Пять без вопросов. Эти два… — Коул надел очки и посмотрел на меня. — Финч стоял перед ними двадцать минут с лупой. Потом отошел, сел в кресло и сказал тихо: «Натан, это не Рейн. Техника похожа, но грунтовка другая. И мазок в деталях не тот.»

— Покажите мне полотна.

Коул встал, провел обратно в зал. В дальнем конце, у стены без окон, висели два холста, рядом, на одинаковой высоте, под одинаковыми точечными светильниками.

Большие. Каждый примерно четыре фута на три. Темные абстракции, масло на холсте, густые слои краски, черные и темно-синие фоны с прорывающимися полосами красного и охры. Мощные, тяжелые, как гром, закрепленный на стене. Подписи внизу справа, мелко, белой краской: «V. Rein 70» на одном, «V. Rein 71» на другом.

Я стоял перед ними минуту. В живописи я разбирался примерно так же, как в астрофизике, то есть никак. Абстракция для меня цветные пятна, за которыми стоит либо талант, либо самоуверенность, и отличить одно от другого я не в состоянии.

Но Чен в состоянии. Чен различит грунтовку на цинковых белилах от грунтовки на титановых, как я различаю тридцать восьмой калибр от сорок пятого, по звуку, по весу, по следу на мишени.

— Сколько таких полотен мог продать Шоу? — напряженно спросил Коул, стоя рядом и держа руки за спиной.

— Это и предстоит выяснить.

— Я заплатил девятнадцать тысяч долларов, агент Митчелл. Девятнадцать тысяч за два куска холста, написанных не Виктором Рейном.

— Понимаю. Мне нужно забрать оба полотна для лабораторного анализа. Получите расписку о приеме вещественных доказательств, стандартная форма ФБР.

Коул кивнул. Ушел в подсобку и вернулся через пять минут с двумя плоскими деревянными ящиками, для перевозки живописи. Фанерные стенки, внутри картонные прокладки, мягкая ткань для обертки. Профессиональная упаковка, галерист знает, как перевозить картины, чтобы не повредить красочный слой.

Мы сняли полотна со стены. Коул снизу, я сверху, осторожно, за подрамники, не касаясь поверхности.

Обернули тканью, уложили в ящики и переложили картоном. Закрыли крышки, закрепили латунными защелками.

Я заполнил расписку, стандартная форма ФД-192, «Расписка о приеме имущества», два экземпляра через копирку. Описание: «Два полотна, масло на холсте, подписаны „V. Rein“, приобретены Н. Коулом в 1970 г. у галереи „Шоу Контемпорари“, Нью-Йорк. Принято для лабораторного анализа.» Дата, подпись и номер значка.

Коул взял копию, сложил, убрал в нагрудный карман.

— Агент Митчелл.

— Да?

— Виктор покончил с собой. По крайней мере, так говорит полиция. — Коул смотрел на пустую стену, на два светлых прямоугольника, оставшихся на ткани обивки. — Но Виктор Рейн не из тех, кто сдается. Я знал его двенадцать лет. Он пил, он впадал в депрессию, он ругался с женой, с галеристами, с критиками. Но он рисовал. Каждый день, без выходных, без отпусков. Человек, рисующий каждый день, не глотает снотворное.

Я подобрал оба ящика, тяжелые, фунтов по пятнадцать каждый, неудобные, и пошел к двери.

— Мистер Коул. Я свяжусь с вами, когда лаборатория закончит анализ.

Колокольчик снова звякнул. Дверь закрылась. Ньюбери-стрит заполнена солнцем и желтыми листьями. Я стоял на тротуаре с двумя деревянными ящиками, в каждом полотно стоимостью в годовой оклад агента ФБР, написанное не тем человеком, чье имя стояло в углу.

Такси до Южного вокзала. Теперь на «Амтраке» до Нью-Йорка, буду там через два часа.

Кисти промыты. Краски расставлены. Человек, рисующий каждый день, наводит порядок в мастерской, а потом глотает снотворное? Или кто-то навел порядок за него, после того как убил?