Код ZERO. Том 1. Пробуждение

Эпизод 27

Сеть нейро-моста распяла меня внутри раствора, обжигающе горячего.

Я, как муха в паутине, лишь задёргался внутри капсулы.

— ПРОМЕТЕЙ! — заорал во всю глотку. — Что ты творишь⁈

Меня больше охватила злость, чем испуг. Трубка эриды вспыхнула световыми клинками, и в отчаянии я резанул по нитям нейроинтерфейса.

От боли Прометей зарычал громче. Мне даже показалось, что он что-то произнёс, только я не разобрал его слов.

— Чёрта с два ты меня тут похоронишь… — начал я, но это всё, что мне удалось сказать.

В ту же секунду перед глазами вспыхнул красный огонь, будто загорелся раствор или взорвалась капсула, а потом всё погрузилось в темноту. Странно, но мне не было больно. Я вообще ничего не ощутил — просто замер во мраке и невесомости, уже без оружия. Оно снова вернулось в Область Хранения моего лимба.

При этом я точно знал, что нахожусь в сознании, что я не отключился и не умер.

Постепенно в темноте появился свет, где-то далеко, как в туннеле. Меня швырнуло к нему, пока я полностью не очутился там. Это был не просто свет — это были воспоминания.

Память наконец открыла мне свои чертоги.

Впервые слившись в симбиотическом сопряжении с титаном, мой мозг принял на себя чудовищные перегрузки, нейронные связи обновились, и мою память встряхнуло, как от удара током. А может, дело было вовсе не в титане, и такая вспышка происходит перед смертью, не знаю.

Я вспомнил всё до мельчайших деталей, с самого детства, каждый свой день на Земле. И семью, и Москву, и трущобы, и службу в ДВС, и друзей.

И даже то, почему я боюсь высоты.

Вообще всё.

…Вот мой шестой день рождения, и я ещё ни о чём не догадываюсь. Кудрявый пацан с непослушной чёлкой.

В тот день родителей я видел в последний раз. Они специально дождались моего дня рождения, чтобы попрощаться со мной. Мы сфотографировались втроём — папа, мама и я — а потом на отпечатанном на дешёвом пластике фото отец написал своей собственной рукой дату: «30 июля 2038 г.».

Тогда же он сказал мне что-то странное.

Я помню каждое мгновение тех минут. Помню, как будто это происходит прямо сейчас, перед моими глазами.

Прямо здесь.

— Сегодня запланирована важная встреча, — говорит отец, стараясь быть одновременно и строгим, и заботливым. — После этого они заберут тебя. Но ты ведь хочешь стать героем, правда?

Я пропускаю мимо ушей слова о «герое», потому что меня волнует другое, намного более важное.

— Пап, это надолго? — спрашиваю я писклявым детским голосом. — Надолго они заберут меня?

Внешне я спокоен, хотя внутри всё дрожит от непонимания. Я не знаю, кого он имеет в виду: кто такие «ОНИ» и почему они должны меня забрать.

Ничего не понимаю.

Отец закрывает глаза, но совсем ненадолго, а потом снова смотрит на меня ясным и решительным взглядом.

— Это навсегда, — наконец произносит он глухим голосом, будто у него першит в горле. — Это навсегда, Стас. Навсегда. Обратно вернуться нельзя.

В тот момент слово «навсегда» не кажется мне таким страшным, поэтому я снова спрашиваю:

— Но потом же ты меня заберёшь?

Отец делает глубокий вдох и качает головой.

— Нет, сынок. Не заберу.

Мой детский мозг не воспринимает его ответ всерьёз. Да не может такого быть, чтобы родители кому-то меня отдали, да ещё навсегда!

— Папа, — опять обращаюсь я к нему, но уже громче: — А что мне делать, если они меня не заберут?

Он поджимает губы, делает ещё один глубокий вдох и наконец отвечает:

— Они хотят тебя забрать. Мы согласились на это сами. У тебя сильный адаптоген, ты поможешь людям. У человечества осталось не так много шансов на выживание.

Я почему-то ему не верю, к тому же, понимаю не все слова, которые он говорит, поэтому опять повторяю свой вопрос:

— А если они не заберут меня, папа? Если не заберут?

— А если не заберут, то это будет означать, что кто-то не хочет, чтобы ты помог людям. Кто-то в самой корпорации. Если так случится, то дядя приведёт тебя в Генетрон сам, прилюдно, со свидетелями. Ты скажешь, что у тебя сильный адаптоген. После этого они не смогут от тебя избавиться. Пройди все их тесты, все анализы. Ты должен попасть в Зеро, понял? В ЗЕРО, и никуда больше. Помоги людям, но не верь каждому из них. В корпорации не все занимаются спасением.

Он переводит дыхание и произносит веско:

— Но ничего этого не понадобится, сынок. Ничего не случится. Они заберут тебя сегодня, и это хорошие люди. Они, уж точно, хотят спасти людей. А ты поможешь им в этом.

Его голос становится ещё более отстранённым, будто отец не может иначе — так ему легче прощаться.

Он смотрит мне в глаза и добавляет строго, как на уроке:

— Если со мной или мамой что-то случится, то у тебя есть дядя. Он любит тебя как сына, и он обо всём знает. Он позаботится и о Юське, и о тебе, понял?

— Понял, — киваю я, ещё не до конца понимая, что он прощается со мной навсегда.

По-настоящему навсегда.

Потом подходит мама. Она крепко обнимает меня и шепчет почти беззвучно:

— Я люблю тебя, помни об этом. Люблю больше всех миров во Вселенной. И я всегда буду с тобой. Когда ты будешь просыпаться, в любом из миров, я буду с тобой. Ты почувствуешь это.

Она целует меня в лоб. Её губы нежные, сухие и тёплые, но на моей коже остаётся влажный след.

Теперь я отчётливо помнил своих родителей.

Помнил лицо своего отца, его аккуратные очки на крупном носу, помнил седые волоски на висках, помнил даже гладкость его пиджака и взгляд, полный надежд и горечи.

И лицо матери я тоже помнил. Помнил её красивые карие глаза, её слёзы в тот день, когда мы катались на скособоченных старых каруселях, её объятья, её голос и тёплые руки. Помнил её поцелуй на своём лбу.

Родители отдали мне совместный снимок, и я хранил его все эти десять лет, каждый день смотрел на него, гладил пальцами, засыпал вместе с ним. И этот сгиб посередине — это я сам так сгибал пластиковую карточку, чтобы носить её в кармане на груди.

В тот день родители ушли на ту самую «важную встречу» и не вернулись.

Больше я их никогда не видел.

Через час мощная волна Неотропа снесла треть города, а вместе с сотнями людей погибли и мои родители. Из всей семьи Тереховых выжили только трое: дядька, моя сестра Юстина и я сам. Нам просто повезло.

Только через восемь лет дядька рассказал мне, что случилось на самом деле. Мне было четырнадцать, и он решил, что я имею право услышать правду и смогу понять её.

Он рассказал про другой мир и колонизацию Эльдоры, про крепости и даже про био-титанов. Что-то я уже знал и без него, потому что человечество уповало на Генетрон и знало о готовящемся переселении в другой мир. Без подробностей, но знало. Даже о био-титанах было уже известно.

Слово «Генетрон» для людей давно сравнялось со словом «Спаситель».

Но дядька рассказал мне больше.

— Твои родители были самыми обычными людьми, врач и учительница, но они мечтали, чтобы ты стал героем, — сказал он мне тогда. — Когда ты был ещё младенцем, у тебя взяли кровь на анализ в «Генетроне», как делали это со всеми новорожденными. Выяснилось, что у тебя сильный адаптоген. Твоим родителям сразу же предложили, чтобы они передали твой генетический материал для использования в «Генетрон», для новой программы «Био-Титан». Тогда она только разрабатывалась. И Витя с Аллой согласились, конечно. Им сказали, что тебя самого трогать не будут.

Дядька рассказал, что через шесть лет после передачи моих геномных данных корпорация вдруг потребовала, чтобы мои родители отдали меня для дальнейшего обучения по программе «Био-Титан».

И опять родители согласились.

Они верили, что био-титаны спасут людей, а я стану героем. Стану пилотом. Тем, чьё имя останется в легендах человечества.

Родители готовились к той важной встрече, когда должны были передать меня Генетрону, но перед этим попросили дать им время попрощаться со мной. Мы вместе провели мой шестой день рождения, и в тот же день мои родители погибли от волны Неотропа, вместе с лабораториями и филиалом Генетрона в Москве.

Я же так и остался на Земле.

Никто за мной не пришёл, никто меня не забрал, про меня будто забыли, а во всех базах я стал числиться обычным человеком, без адаптогена и генетических преимуществ. Дядька не стал ничего менять. Он оставил всё, как есть, и переехал жить в трущобы, подальше от центра.

Там он растил меня и мою сестренку, а мы заменили ему собственных детей, которых у него не было. Он души в нас не чаял, обожал и заботился, как умел. Но из-за болезни ему было всё тяжелее нас обеспечивать, и я уже с восьми лет работал уборщиком в местном ТСЖ, чтобы заработать хоть какие-то гроши. Детский труд давно был разрешён, и порой мне даже помогала сестра, совсем ещё маленькая.

Так мы и жили, пока дядька не сказал мне правду.

А ведь я всегда считал, что у меня нет никакого адаптогена, ведь данные в базах означали, что у меня уже брали кровь на анализы и ничего там не нашли.

Так что когда дядька вдруг сказал, что у меня на самом деле есть адаптоген, то я ему не поверил. Ни про адаптоген, ни про то, что я что-то значу для Генетрона. Ну как вообще можно было поверить Параноику Сергеевичу, который роет никому не нужный бункер?

Да и в спасение человечества я никогда не верил, как и моя сестра. Жизнь в трущобах научила нас не доверять обещанным чудесам.

Тогда мне было четырнадцать, а покладистым характером я не отличался. К тому же, уже как пару месяцев я служил добровольцем во Внешней Службе. Нет, не ради спасения человечества, а ради продовольственных карточек.

За счёт них мы хотя бы не подохли с голоду.

Ну а там, за пределами купольного города, я многому научился: проводить разведку, выслеживать и убивать тех, кто мне угрожает. И спасать людей заодно.

Там же у меня появился лучший друг, Андрей Дюмин. Парень из состоятельной семьи учёных, желчный правдоруб и циник.

Рыжий.

Высокий и худой. С тонким орлиным носом.

И прозвище у него было — Данте.

Да, Андрей Дюмин и Борк Данте оказались одним и тем же человеком, но как он появился здесь, в другом мире, и почему носил сейчас другое имя, я не знал.

Зато хорошо помнил того Данте, прошлого.

Уже тогда, на Земле, он многое знал про Алиум и про колонизацию, потому что в это были посвящены его родители. Он, как и я сам, не особо доверял корпорации Генетрон, поэтому просто делал то, что мог: спасал людей из мёртвых зон после Неотропа. Его старшая сестра когда-то погибла во время такой волны, и он компенсировал её потерю спасением других.

И адаптоген у него имелся.

Однако он наотрез отказался идти в «Генетрон». Говорил, что спасать людей нужно не только где-то в другом мире, но и на Земле. В отличие от меня с моим практическим подходом к службе, Данте действительно рисковал жизнью ради спасения людей, хоть и маскировал это под маской циничного козла.

Ему было пятнадцать, а мне четырнадцать.

Вместе с ним мы убивали изменённых животных и людей, вместе вытаскивали выживших из самых опасных мест, вместе исследовали мёртвые города, забирались на высотки, мосты и в подвалы.

Вместе мы взрослели, вместе познавали мир вне купола, вместе становились жестокими убийцами, учились выслеживать, преследовать и находить, учились владеть огнестрельным и холодным оружием, осваивали боевые навыки.

Потом к нам присоединилась девушка по имени Анжелика.

Девчонка из бедняков, как и я. Зато смелая и весёлая.

Уже через месяц я и Анжелика начали встречаться, если можно назвать встречами совместные вылазки и зачистки мёртвых зон. Но нам было плевать, мы целовались посреди разрухи и держались за руки. Нас грели общее дело и смысл, который мы ему придавали, у каждого свой.

Втроём — я, Данте и Анжелика — мы стали одной из самых эффективных боевых групп региональной Внешней Службы. Наш послужной список насчитывал уже сотни спасённых жизней и десятки успешных миссий.

А потом, когда мне и Анжелике исполнилось по шестнадцать, а Данте — семнадцать, случилась трагедия.

В одной из недостроенных высоток оказались заблокированы сразу сорок восемь человек — женщины и дети. Кто-то из них был ранен, кто-то — истощён, была ещё и беременная девушка на последних сроках.

Им повезло выжить в волну Неотропа, объединиться, связаться с ДВС и даже найти убежище, но не повезло привлечь огромную стаю изменённых животных, сотни голодных тварей.

Нашу группу отправили к ним — мы как раз находились на вылазке и оказались недалеко.

Наша задача была простой — найти выживших, оказать первую помощь, обеспечить кислородными масками самых нуждающихся и ждать вертолёта.

Вот только когда мы прибыли на место, то застали бойню.

Половина из числа выживших была уже убита и растерзана, а оставшиеся ещё отбивались, загнанные на крышу здания. И столько изменённых тварей видеть мне ещё не приходилось. У нас троих не было шансов их уничтожить. Мы смогли только перекрыть вход, но времени у нас оставалось мало.

Будучи командиром отряда, я принял решение вывести оставшихся женщин и детей в соседнее здание. Сделать это можно было только через «небесный мост» двумя этажами ниже. Коридор соединял две недостроенных высотки на уровне тридцать второго этажа.

Мы действовали быстро и слаженно, поэтому переместили людей на крышу небесного моста уже минут через десять.

Последней я спускал беременную девушку, сам лично.

Она цеплялась за меня, но выглядела решительной, не паниковала и не истерила, как многие другие. Она не сказала, как её зовут, но спросила моё имя. Обещала рассказать своему будущему ребенку, кто их спас.

Данте в это время сдерживал наплыв тварей у выхода на крышу, а Анжелика должна была принять девушку внизу, на крыше моста.

Всё шло по плану, но внезапно по мёртвому городу пронёсся жуткий гул — рокот, убивающий всё живое. Это были первые звуки надвигающейся волны Неотропа.

— Стас, только не отпускай меня… не отпускай… — запаниковала девушка.

Я как раз держал её за руки и спускал вниз, чтобы Анжелика смогла до неё дотянуться.

Высота была чудовищная, но об этом я даже не думал.

Я делал своё дело, как обычно. Опасных ситуаций на моём опыте было уже немало. Вот только на этот раз всё пошло не так — волну Неотропа я не ожидал. И эта чёртова волна не дала мне даже шанса сориентироваться и хоть что-то успеть.

В ту же секунду небесный мост захлестнуло марево враждебной атмосферы. Три женщины умерли на месте, просто перестав дышать — им не помогли даже кислородные маски. Ещё двое раненых успели помучиться, исходя кровавым кашлем и задыхаясь.

А вот детей разом снесло вниз, всех пятерых — их смело, как щепки. Они полетели на землю с высоты тридцать второго этажа, и этот душераздирающий визг навсегда останется со мной.

Анжелика успела зацепиться за крышу моста, но адаптогена у неё не было, поэтому она моментально начала задыхаться и хрипеть. Кислородная маска её не спасла — мы попали в самую густую часть волны Неотропа, а после такого мало у кого есть шансы.

— Анжелика!!! Дай руку! — заорал я.

Девушка она была сильная, очень сильная, поэтому так просто сдаваться не собиралась. Она вскарабкалась по стене и, встав на выступ, дотянулась до меня.

Теперь я держал двоих. Правой рукой — беременную девушку; а левой — Анжелику.

И обе они кашляли, хрипели, задыхались и умоляли не отпускать их.

В этот момент, глянув вниз, я ощутил всем естеством, насколько мы высоко, осознал, что эта высота не оставит шанса никому, если потерять контроль.

Изо всех сил я начал вытягивать обеих девушек наверх и заорал во всю глотку:

— Данте!!! Сюда-а-а!!! ДАНТЕ!

Уже через несколько секунд он был рядом и перехватил руку беременной девушки, чтобы я смог помочь Анжелике.

— Стас, держи мою руку! — закричала она. — Ста-а-ас! Только не отпускай! Не отпускай!..

Я держал, как мог, но мы всё равно ничего не смогли сделать.

Следом за первой обрушилась вторая волна Неотропа.

Анжелика перестала кричать почти сразу. Она лишь посмотрела мне в глаза и прошептала с кровью во рту:

— Стас, не упади сам… обещай, что не упадёшь… здесь же так высоко…

Она сама отпустила мою руку, так и не услышав от меня обещаний. Мне было не до них. Я цеплялся за воздух, пока Анжелика падала. Падала прямо на моих глазах.

Я видел, как она погибла.

Ну а Данте вытянул на крышу уже мёртвую девушку, она умерла буквально за секунды. Её ребенок так и не родился и не узнал имени того, кто не смог их спасти.

Никого из них.

Мы и сами чуть не погибли, отбиваясь от полчищ изменённых тварей. В тот день мне сильно погрызли ногу, и Данте вытащил меня буквально на руках, чем спас мне жизнь. Тело Анжелики нашла и доставила на базу уже другая группа бойцов.

После её похорон я ушёл из ДВС и ещё два месяца пролежал в больнице, но та сцена на высоте возникала в моей памяти каждый раз, стоило мне только закрыть глаза.

Она разъедала мою душу.

Уничтожала меня.

Последние полгода с Данте я не виделся. Его лицо напоминало мне о том страшном дне. Я переключился на мирную жизнь и школу, даже записался в Клуб цифровых художников, изо всех сил стараясь забыть и ДВС, и смерть Анжелики, и крики умирающих женщин и детей.

Только изоляция ничем мне не помогла.

А ещё я всё чаще стал задумываться над рассказом дяди насчёт того, что у меня сильный адаптоген. А что, если это правда? Ведь я, как и Данте, не среагировал тогда на волну Неотропа, не задохнулся, как Анжелика, хотя должен был.

Тогда-то я ещё раз всё выспросил у дяди: и про адаптоген, и про то, что мои данные были использованы в Генетроне в программе «Био-Титан». На этот раз я выслушал его серьёзно и внимательно.

Теперь слово «спасение» поменяло для меня значение. Мне больше не нужны были за это ни деньги, ни продовольственные карточки.

Нет, я по-прежнему не верил в хэппи энд и спасение человечества.

Я лишь хотел спасти тех, кто мне дорог. И если у меня действительно имелся сильный адаптоген, то я должен был это проверить.

Прощание с моей маленькой семьёй было тяжелым. Дядька крепко обнимал меня, не скрывая слёз, а вот тринадцатилетняя сестра лишь посмотрела сухими глазами, медленно подкрутила подачу кислорода на приборе для дыхания и спросила:

— Значит, ты больше не вернёшься?

— Вернусь, — возразил я, искренне в это веря. — Вернусь и заберу вас отсюда.

Она покачала головой.

— Ты же не веришь в спасение человечества. Никогда не верил. Это сказка Генетрона, чтобы мы не паниковали и просто ждали смерти. Спасутся только те, у кого есть адаптоген. И даже не все из них.

Мне было больно слышать это от неё, хотя какое-то время назад я и сам так говорил. Именно у меня она и нахваталась этого проклятого нигилизма: ни во что нельзя верить, тем более в сказку про спасение.

Я ухватил её за плечи и встряхнул.

— А если это не сказка? Юся, если это правда?

— Дурачок ты, Стас, — сощурилась она. — Лучше бы мы встретили гибель Земли вместе. Но ты нас бросаешь. Ради чего?

Тогда я разозлился на её равнодушие.

Чёрт возьми, я тут жизнью хочу рискнуть, чтобы её спасти, а она спрашивает: ради чего?..

— Я не могу просто сидеть и ждать гибели, Юся! Смотреть, как вы погибаете на моих глазах! Я уже такое видел!

И тут сестра вдруг тоже не выдержала.

Она вырвалась из моей хватки и выкрикнула:

— Это не спасёт нас от гибели! Нас ничего уже не спасёт! НИЧЕГО!..

Она швырнула кислородный прибор на пол и выскочила на улицу. Я едва её остановил, заставил заново надеть прибор и вернуть в нос трубку, а потом передал ей фотографию, которую всегда носил с собой. Ту самую, где я шестилетний и рядом родители.

— Сохрани это. Отдашь, когда вернусь.

Она забрала фото и кинулась мне на шею, разревевшись в голос.

В тот же день я отправился в Генетрон, в их новый московский филиал, и заявил, что у меня есть адаптоген и что мои данные были использованы в программе «Био-Титан».

Заявил громко, на весь офис, прилюдно и со свидетелями — так, чтобы услышали все, кто там был.

Меня сразу же приняли и проводили в лабораторию, а там продержали почти две недели, вкатив дозу транквилизатора. Очнулся я уже в другой лаборатории, где женщина в белом халате со значком корпорации «Генетрон» сказала мне, что я везунчик, и миллионы землян мечтают попасть туда, куда я отправляюсь.

На тот момент я уже ничего не помнил.

Ни про свой адаптоген, ни про программу «Био-Титан».

Получается, что память мне действительно повредили ещё до того, как я попал в портал. Вот почему мои воспоминания не восстановились за два дня, как у остальных ново-магов. Это значило, что кто-то не хотел, чтобы я всё вспомнил.

Но почему?

Чем я им помешал?

Отец говорил, что не все в корпорации занимаются спасением. Не знаю, что у них там происходило на самом деле, но просто убить меня они не смогли — я слишком громко заявил о себе. Вот только попытка убийства всё-таки получилась идеальной: сбой в маршрутизации портала, который выбросил меня мимо крепости, чтобы я уж наверняка не выжил. Идеальный несчастный случай.

Но я выжил.

И всё вспомнил.

Выжил, благодаря своим навыкам из ДВС и Сойке, а вспомнил, благодаря титану Прометею, в которого наконец-то загрузился.

Только оставались вопросы.

Первое.

Чем я помешал, когда явился в Генетрон? Неужели мой отец всё-таки был прав, когда говорил: «…Кто-то не хочет, чтобы ты помог людям. Кто-то в самой корпорации».

Может, поэтому, когда я всё-таки выжил и явился в крепость «Симона», мне постоянно перекрывали путь в Зеро, да и там всегда что-то мешало? То в Коридоре Эхо чуть не сдох, то ДНК не то подсунули и не смогли подобрать титана, то ещё что-то. Только кто это делал? Комиссар Сол? Или не только она?

Второе.

Для чего именно корпорация использовала мои генетические материалы?

Третье.

Как у учителя Зевса оказалась фотография, которую я оставил сестре? Кто-то передал её Зевсу и сообщил, кто я на самом деле? Может, поэтому он и Патель вдруг решили тайно провести загрузку в Прометея?

Ну и четвёртое.

Неужели мой друг Андрей Дюмин сменил имя, став Борком Данте, и добровольно сдался корпорации, чтобы попасть сюда? Для чего? Чтобы спасти человечество, как он того хотел? Или он узнал от моего дяди, что я отправился в Генетрон, и пошёл за мной?

Скорее всего, так и вышло.

Данте всегда был отважным отморозком.

Воспоминания о моей жизни обрушились на меня за секунду. Будто я вдруг за мгновение стал тем, кем всегда был. Просто стал собой, со всеми недостатками и достоинствами, подвигами и провалами. Стал тем, кем и должен был прибыть в Зеро, ещё тогда, десять лет назад, когда меня только собирались забрать.

— Стас?.. — вдруг услышал я девичий голос сквозь пелену, будто через ватный кокон.

Показалось даже, что голос появился в капсуле внутри титана.

— Стас, очнись… — опять сказали рядом, и я отчётливо расслышал в голосе тревогу. — Стас, они арестовали учителя Зевса и учителя Патель… Стас, ты слышишь?

Горячие пальцы коснулись моего лба, скользнули по щеке и подбородку.

От этого прикосновения я и проснулся. Причём, уже не в капсуле био-титана, а в тесной, но светлой комнате, прямо в ложе для регенерации. Это такой горизонтальный стеклянный полуцилиндр с мягким дном из СЖРТ, то есть сиреневого желе регенерации тканей или «вонючей тягучки».

Можно сказать, это была кровать со специальным ложем и лампами, проводящими Тихое Эхо. В густой концентрации оно лучше всего заживляет ткани и останавливает заражения. И если я очнулся здесь, то значит, что моё тело всё-таки получило повреждение внутри капсулы Прометея, но меня успели вытащить.

Я медленно моргнул и сфокусировал взгляд на девичьем лице перед собой, очень красивом лице, но очень обеспокоенном и мертвецки бледном.

— Саваж, — прошептал я пересохшими губами. — Что случилось?

Она убрала руку от моей щеки и быстро заговорила:

— Слава Аминору, ты очнулся. Мы успели вытащить тебя из Прометея. Сам учитель залез внутрь и разорвал нейроинтерфейс, который тебя держал. Ты получил ожоги. Но это неважно.

— Действительно, — простонал я тихо. — Не сдох, и ладно.

Саваж поморщилась.

— Я бы оценила твои земные шутки, но сейчас не до этого. Стас, комиссар Сол арестовала учителя Зевса и учителя Патель за несанкционированный запуск Прометея и за нарушение протокола первой загрузки пилота. Меня, как соучастницу, отстранили от занятий и лишили наушника с допуском к ОСИ. Но самое главное — заблокировали мне лимб. У комиссара Сол есть редкий экспертный ключ «Блокатор», и он действует минимум пару часов. Но учитель Зевс сказал комиссару, что я просто выполняла его приказ, поэтому меня не сильно наказали. Посадили в изолятор, тут недалеко.

Я нахмурился.

— А сюда… сюда ты как попала? Кто тебя выпустил?

— Эксперт Аделин, — почти беззвучно сообщила Саваж. — Она сама меня сюда привела и помогла пройти незаметно.

— Аделин? Это эксперт с процедуры Распределения? Но почему она нарушила режим?

Ответа ни у Саваж, ни у меня не нашлось. Похоже, в корпорации «Генетрон» происходила нешуточная борьба за разные миссии, и в одну из групп можно было смело определять Зевса, Патель и Аделин. А в другую — комиссара Сол.

Я заставил себя сесть. Затем проморгался, окончательно перенося своё сознание из прошлого в настоящее, и только потом понял, что на мне до сих пор надет костюм для загрузки в био-титана.

Видимо, эксперты так и засунули меня в ложе для регенерации, ведь ткань костюма отлично проводит любые виды Эхо.

Я снова уставился на Саваж.

Что-то в её лице заставило меня напрячься сильнее. И дело было не только в аресте учителей или блокировке её лимба.

Нет, тут было что-то другое.

— Вика, говори прямо, — потребовал я, — что ещё случилось?

Девушка не стала медлить и ответила так прямо, что прямее некуда:

— Аделин сказала, что Прима Сол убедила Комиссариат отправить Прометея на утилизацию. Его аннигилируют прямо сейчас.