Грецкий 2

Глава 18 Весточка

Промозглый осенний вечер, жарко растопленная печь в избе, и скромно накрытый стол в такой душевной компании… Тем более, если учесть, что каждый гном, по сути, это боевая машина, которую обходит стороной даже дружина. Что может подарить ещё большее чувство безопасности?

Поэтому в этот вечер, после стольких приключений, я вполне позволил себе расслабиться. Предчувствие, что приятное время скоро закончится, заставляло ловить каждый момент.

Оказалось, шахта, о которой говорил Копаня, одна из тех, что принадлежали купцу Грустному. Тому самому жирдяю, которого убили на рыночной площади, когда я в первый раз столкнулся с чёрной волшбой. Точнее, с мутантом, порождённым ею.

— Откуда ты знаешь, что там моя Леля? — с волнением спросила Велена.

Я заметил, как дрогнул у неё голос. До этого она ещё ни за кого так не волновалась, и беловласая тёмная эльфийка в зеркале вдруг впервые показалась мне человечной.

— Эльфийка, чёрные волосы… ёжик такой на голове, — Копаня провёл по своей макушке ладонью, а потом небрежно отмахнулся, — Худая, как щепка! Я тебе, как гном, скажу, мне такие плоскогрудые прям не очень… Мне надо, чтоб ух! И чтоб прям тутова вот таково… — Тяженич будто перехватил два арбуза перед собой и пожамкал, — Вот твоя эта, Грецкий, как её, из Качканара-то… Анна Павловна, травница которая. Вот там да, эльфийка! Эта прям вся сокровище, и здесь, и здесь! Уж шахту бы я…

— Копаня, — поморщился я, — Ты озабоченный гном.

— Это не может быть Леля…

— Она сказала, что ученица твоя. Почуяла нашего лазутчика мелкого, открыла глаза, и сказала… Эх, жалко нашу мышку, — Копаня вздохнул, — Но девчонка твоя молодец. Тонкая, как рукоятка, а крепости в ней на троих. Ломают её чистокровные чёрной волшбой, но держится. Я так понял, тебя они ищут, а с неё спрашивают…

— Убью, — прошипела Велена, — Всех, кто тронул её хоть пальцем, сотру в адскую пыль!

Зеркало с ней чуть не подскочило на столе. Взъерошенная от гнева ведьма бросила на меня блеснувший взгляд и, медленно выдохнув, снова приняла вполне умиротворённый вид. Выдавали её только глаза, в которых плескалась ярость.

— Ну, за встречу, Грецкий!

— Почему же вы, гномы, ничего не делаете? — поинтересовался я, чокаясь кружками.

— Чего? — Копаня аж ошалел, — Э-э-э…

— Довольно глупый вопрос, — усмехнулась Велена, — Если хоть чуть-чуть знаешь гномов.

— Вот-вот, потёртая ты кирка, первородная дело говорит. А что нам, гномам, за это будет? Какое нам, гномам, до этого дело? — Копаня развёл руками, — Вот только, верхоёвина, не надо этих ваших… как их там… исповедей?

— Проповедей, я так полагаю.

— Вот именно. Что вы, верхоёвины, тут у себя творите, нам всем глубоко редкоземельно. Как учил Достигший, у каждого свой путь к Недрам. Ты идёшь через песчаник, сосед через гранит, а кто-то свободно падает в карстовую дыру…

— А говорил, без проповедей.

— Ну дык! А вообще, раз уж ты так любишь в шлаке поковыряться… У гномов договор с императором какой? Мы не лезем, он не лезет. И пока договор этот существует, дружба водится между уральскими гномами и российским народом. Так?

— Ну, так.

— Шахта чья⁈ — гном со стуком поставил кружку, — Не наша, а ваша! Барона, купца, да хоть чёрта лысого, если он подданный империи. И какие вы там дела мутите, нас уже не касается.

— Но сейчас ты просишь меня…

— Так не приказываю ж, ага? — Копаня покачал головой и, кряхтя, погладил бороду, — Так друзья ведь не делают. Недушевно же, ага?

Я лишь засмеялся, плеснув себе и ему в кружку ещё. Что же насчёт угощения, то оказалось вполне сносно, но одно я усвоил себе точно — в металлах и породах гномы и вправду разбираются лучше, чем в кухне. Но на голодный желудок и жмых халва.

— Ты сам подумай, Грецкий. Мы разве вмешиваемся? Нет! А если быть точнее, вмешиваешься ты. Гномы-то тут причём? Мы так, в сторонке, ищем ярь в щебёнке.

— Я смотрю, вы политику осваиваете, да? Прокси-силы, всё такое.

— Чего, кизил?

— Прокси-силы… А-а-а, проехали! — я отмахнулся.

— Про какие ксясилы говоришь, я не разумею. Ты нас тоже пойми — мы вот на вас смотрим и не понимаем. Уральские гномы все едины, все до единого едины! А вы?

Я пожал плечами и промолчал. Ответ был очевиден.

— Дык разве могут гномы с Южного Урала воевать с Северными? Немыслимо! — Копаня помахал куском хлеба, — А вот смотрим на вас, и диву даёмся. Сколько лет прошло, пока мы наконец дотумкали — а ведь не все верхоёвины верны вашему императору. Особенно эльфы, те вообще такие скользкие… Ух, вот не знаю почему, но эльфов как-то не перевариваю.

— А эльфиек?

— Эльфийки — другое дело, — Копаня расплылся в улыбке, потом очухался, — Тьфу ты! Про кого мы, про эльфов?

— Мне они тоже не особо в последнее время нравятся, — усмехнулся я.

— А император ваш — эльф. Ну и как тут разобраться, а? Договор с вашим императором есть, но не все подданные вашего императора его соблюдают. Не по-гномьи это. Но договор-то есть!

— Ну-у-у… Сообщить императору?

Копаня громко рассмеялся, аж полетел на стол прожёванный хлеб. Велена, которая с интересом слушала наш разговор, тоже захихикала, приговаривая что-то вроде «глупенький орф».

Я вздохнул. Так-то я всё очень даже прекрасно понимал.

— Я ж говорю… Сколько лет прошло, пока мы не дотумкали. Император ваш кому поручение даст? — отряхивая крошки, спросил Копаня, — Барону Демиденко… А барон кого попросит? Может, графа Эльфеярова, которого ты прибил? Не он ли был тут у вас поручителем столичным?

— Да всё-всё, можешь не продолжать, — я со вздохом отмахнулся, решив не спрашивать, откуда Копаня всё знает про мои приключения. Скорее всего, воевода ему уже всё рассказал.

— Ваша империя велика. Мы же чувствуем это, к земле привязаны. И народу у вас много, да все такие разношёрстные, разноцветные, разноухие. А наш Урал что? — Копаня протянул пальцем от угла избы к углу, — Фьюить! И всё! Гномов тоже не так уж и много. Поэтому вот Подгор Гномьяныч решил…

— Кто?

— Золотая балка, Грецкий. Ну или гномий царь, если по-вашему. Так что, прошу поуважительнее.

— А как вы его…

— Его простёртое подземство, пятнадцатая золотая балка, Подгор Гномьяныч.

— Понял. А это, фамилия там, ну или как у вас?

— Фамилию его даже император не знает, и впредь такого не спрашивай. Гномы чай не верхоёвины, тайное имя всем трезвонить.

— А, ну это да.

— Вот тут гном прав. Нет у вас, грязнородных, понятия именной чести. Лишь самые прозорливые догадываются, как важно врагу не знать тайного имени, — подтвердила Велена.

— Ну и вот. Гномьяныч наш решил, что раз договор есть, так ему и быть. И гномы будут соблюдать… кхм… с теми, кто его соблюдает. Император ваш не всеведущ, врагов среди его челяди много. Я вот тебе про шахту рассказал, но главное-то что?

— Что?

— То, что мы, гномы, никакого навара с этого не поимеем. Но императору поможем, а с него даже долга просить не будем. Потому что помогаем не ему, а нашему договору. Умно, верхоёвина?

Я улыбнулся и кивнул. Так-то я давно уже всё понял, и сам мог бы рассказать о политике, но чуть захмелевший Копаня чесал языком с таким увлечённым видом, что перечить ему было себе дороже.

— И что же ты хочешь, чтобы я там сделал, в этой шахте?

— А это твоя тётка пусть думает, она баба смекалистая, — отмахнулся гном.

— Так она тебя послала⁈

— Я тебе пошлю, кирка ты тупая! Я — гном! Меня никто не посылает, я сам прихожу… ну или Подгор Гномьяныч если попросит. А тётка твоя, Жлобина которая, нормальная, в деле горном соображает, всегда договоры соблюдает. Жаль, чистокровные до её муженька добрались… Как у вас говорят? Древа ему Небесного?

— Стой-постой! — я словно очнулся, — Так она приедет сюда, герцогиня, или нет?

Гном замотал головой.

— Тётка твоя не дура, она сюда не приедет. А воевода твой простой, как рукоять без лезвия… Ты кому хитрость-то свою поручил, Грецкий? Платону Игнатьевичу, главному сотнику баронову? Воину до мозга костей, у которого вся интрига — это поругана честь княжеская или нет? Пора доставать клинок или кулаком в рожу бить?

— Ну да, Платон Игнатьевич на расправу скор, но справедлив.

— Таких справедливых тихонько ночью в отвале закапывают. Дожили — я, гном, объясняю эльфийскому полукровке, как интриги плести…

— Вообще-то я наполовину орк.

— Ну да, это всё объясняет, — Копаня Тяженич снова плеснул по кружкам, потом взял вяленый заветренный кусок мяса и махнул им, — И чего это я?

Что касается меня, то я в свою очередь был готов убить гнома. Полчаса ходить вокруг да около, чтобы только потом сказать главное. Его, оказывается, прислала тётка.

Ну ладно, не прислала, но его визит ко мне с ней точно согласован. Гадство! Чтоб этих гномов… уральских…

— Так Елена Павловна, моя дражайшая тётушка, хотела что-то передать?

Копаня расплылся в улыбке.

— Ну так я и пытаюсь тебе рассказать, а ты мне всё слова вставить не даёшь, верхоёвина.

Признаться, никогда я так не хотел убить гнома, как сейчас. Именно убить, именно сейчас, и именно этого долбанного гнома.

Но я медленно выдохнул, мысленно успокаивая себя. Борис, он тебя поломает, как ржавую кочергу. А там, в шахте, тебя ждут прихлебатели и сообщники тех, кто во всём виноват. И если оставить это чувство злости для них, то… э-э-э… всё будет хорошо.

— Ты маску-то протри, Грецкий, да читай это письмо, — и мне в руку лёг белый конверт.

Я раскрыл бумагу, исписанную таким ровным и аккуратным почерком, что меня даже взяла зависть. Велена, которая тянулась к верхнему краю зеркала, чтобы разглядеть содержимое, одобрительно кивнула:

— Да, так может писать только по-настоящему умная женщина…

Я, испытывая непонятное чувство гордости за родственницу, начал читать.

«Здравствуй, племянник. Пишет тебе твоя тётя, Жлобина Елена Павловна. Та ситуация, в которой мы с тобой оказались, навряд ли сможет быть подробно изложена на бумаге, но я постараюсь объяснить…»

Елена Павловна, как оказалось, действительно видела гораздо дальше. И какая же у нас выходила ситуация?

Там, в далёкой Твери, с моим отцом что-то произошло. На орочий род Грецких напали, сожгли несколько имений, вырезали почти всю верхушку. Глава рода, Павел Павлович, брат герцогини Жлобиной, серьёзно ранен и лежит под чарами яродеев-целителей.

Фамилия Грецких не тихая, и событие прогремело по всей России. Но вот как именно оно гремит, зависело только от нас с тёткой. Потому что обвинить могли либо её, либо меня…

С сестрой у Грецкого-старшего отношения были натянуты. Елена Павловна упомянула об этом вскользь, как будто знала, что я не силён в мелочах. Ну или уже в который раз пыталась донести до меня, тугодумного племянника, своё видение.

Дело в том, что княжна Грецкая уехала в далёкую Пермь, чтобы выйти замуж за герцога Жлобина, не боясь при этом потерять титул княжны. Княжеский род Грецких этого не понимал.

Елена Павловна была не совсем сильной яродейкой, но она отличалась сметливым умом и талантом, и на самом деле Грецкие в Твери много потеряли, когда она отошла от их дел и занялась делами мужа.

Но будущую герцогиню Жлобину всё равно увела в далёкую Пермь самая настоящая любовь, где она вышла замуж за талантливого управляющего шахтным делом, который получил за это титул герцога. Надо сказать, молодой герцог и в самой Перми взыскал много завистников, потому что ему удавалось найти общий язык и вести дела с уральскими гномами. А император ценил именно это, натерпелся он уже нахрапистых дельцов, из-за которых государю приходилось то и дело срываться на Урал, чтобы мириться с гномами.

Потерянный для тверского рода талант был основной причиной вражды, ведь у властолюбивого брата были свои планы насчёт замужества сестры. Ну уж точно не за герцога, да ещё с такой идиотской фамилией!

Кем была? Княжна Грецкая! Коротко. Мощно. Громко.

А стала кем? Герцогиня Жлобина.

За одно это князь Грецкий в сердцах даже пообещал удавить удачливого герцога, и поклялся, что тот не получит ни одного слова поддержки, ни одного лучика влияния от великого тверского рода. Отныне для Грецких не существовало пермских Жлобиных…

Конечно, когда дело дошло до того, что князю надо было спрятать любимую жену с сыном на далёком Урале, то обиды сразу же забылись. Точнее, Грецкий-старший переступил через свою гордость, испрашивая у сестры помощи.

Он не мог никому больше верить. Для всех окружающих существовала версия, что жену и сына Грецкий отослал из-за осуждения своего рода. Мол, брак орочьего князя и какой-то эльфийки-целительницы из захудалого рода?

Только герцогиня и князь знали, что дело связано с чистокровными. Тайным кровавым орденом, проповедующим идею о чистоте эльфийской крови и вынашивающим гнусным планы по очистке России от любой другой крови.

Если бы князь знал, как чистокровные наказывают отступников, то, наверное, поступил бы по-другому. Но Павел Павлович не ведал, что эльфы-фанатики убивают не только отступников, но и всех, кто им дорог. Всех, кого посчитают нужным.

Так случилось и с родом Грецких, пусть месть тайного ордена и оказалась запоздалой. Но глупо думать, что она завершилась.

Начавшись с убийства самой отступницы два года назад, которую герцогиня думала, по наивности, что спрятала в глухом Качканаре, эта месть была в самом разгаре.

Ах, если бы Жлобина знала, к чему всё это приведёт, она бы… Нет, она бы не отказалась помочь брату, но мигом бы забыла все разногласия и попыталась спасти не только своего мужа, но и свой род.

Но тогда она не знала, и просто сплавила присланную братом невестку в Качканар. Не близко, и не далеко. Не отказала брату, но и толком не помогла.

Чистокровные же, как теперь успела понять герцогиня Жлобина, были не просто фанатиками. Они были очень расчётливыми и предприимчивыми фанатиками. И если уж их налитый кровью взгляд упал на Грецких и на всё, что с ними связано, то чистокровные вытянут из своей мести всё, что смогут. Каждую каплю яри, каждый карат ярь-алмаза.

У герцога Жлобина, её мужа, при жизни были прения с качканарским купцом, Сергеем Измаиловичем Грустным. Тот имел виды на жлобинские прииски в устье реки Койвы… Видимо, купец знал, что там богатые залежи ярь-алмазов.

Купец атаковал герцога со всех сторон, с каких мог. Подкупал проверяющих, подавал жалобы, строчил доносы, запугивал рабочих… Это из мирных методов.

Но на самих месторождениях портилось оборудование, вечно текли запруды, неожиданно появлялись всплеснувшие животные и гибли рабочие.

Герцогиня просила барона Демиденко унять купца, с которым тот вёл много дел, но барон был глух к её просьбам. Мою матушку убили, и Демиденко винил в этом, как ни странно, герцогиню — мол, это всё ваши распри с братом, а отвечать мне. Барон и так помогал, как мог, с недалёким племянником, от которого в Качканаре одни проблемы, и пока война купца с герцогом не касалась гномов, барон ничего предпринимать не собирался.

Ясное дело, барона, скорее всего, задобрили подарками. Да и кто-то нашептал Демиденко, что герцог Жлобин вместе с титулом получил от императора несколько наделов, которые должны были достаться барону. И как назло, наделы оказались именно эти, с залежами ярь-алмазов, которые обещали большие контракты.

Всё изменилось, когда в Качканар приехала то ли двоюродная, то ли троюродная племянница барона, княжна Дарья Ростовская, которая потеряла всех до единого в страшной резне, но почему-то была очень дорога императору. Государь Павел Алексеевич с широкого царского плеча одарил барона опекунством, добавив тому хлопот на свою голову.

Вот тут-то всё и завертелось…

Герцог Жлобин был убит, а несколько его шахт просто разрушены. Государственные контракты оказались под угрозой срыва. Да ещё вокруг Качканара стали твориться тёмные дела, которые теперь грозили смертью самой княжне Ростовской.

Поползли слухи о чёрной волшбе. Вдобавок герцогиня Жлобина писала в письмах барону, что это всё происки чистокровных, и именно они стоят за смертью её мужа. А ещё они стоят за купцом Грустным, которого так рьяно защищает барон, и что купец виноват в смерти её мужа.

Иван Вячеславович Демиденко запаниковал, понимая, что тяжёлый взгляд императора будет скоро прикован к его землям. И когда будет разбираться карающая длань правителя, и посчитают, сколько он успел принять даров от купца Грустного, головы полетят у всех…

Герцогиня Жлобина писала в письме, что в одном барон Демиденко прав. Раз дело касается чёрной волшбы, головы у кого-то точно полетят. Они не могут не полететь, ведь кто-то должен быть наказан.

Сейчас каждый пытался сохранить себе голову. Княжна спасена, и это давало шанс, как ни странно, барону Демиденко. На этих строчках я чуть не смял листок… Вот же гадство! Я спас, а все лавры барону.

Налёт на рудники, где заколдованные разбойники со стеклянными глазами твердили, что это всё происки Бориса Грецкого… то есть, меня… Всё это давало шанс герцогине выйти сухой из воды.

Сейчас они с бароном пришли к мировому соглашению, решив свои давние разногласия. Герцогиня привезла ему ценные предложения, как развивать горное дело мирно и сообща.

Так что на плахе оставалась только моя голова, бедного и невезучего Бориса Грецкого. Барона это устраивало, а вот Жлобина не могла отдать племянника на растерзание закона. Тем более, она всем сердцем желала отомстить за мужа и хотела, чтобы наказание понесли именно те, кто этого заслуживает.

К счастью, гномам их должник, Борис Грецкий, тоже был нужен. Как ни странно, целым и невредимым, ему же ещё долг отдавать. Поэтому план герцогини состоял вот в чём… Кстати, в этом месте я подумал, что на герцогиню гномы, судя по всему, тоже как следует надавили. Может быть, её вполне устраивало, что под удар попадёт только горе-племяш.

Ну так вот. Чистокровные хорошо спрятали свои чёрные дела, и вскрыть их могла только шумиха.

Шахты, принадлежащие Грустному, курировал граф Эльфеяров, который недавно куда-то исчез. Этот эльфский граф в своё время приехал из Москвы, имел на руках даже бумаги поверенного в государственных делах и покровительство нескольких княжеских родов. Сейчас все обязанности графа взял на себя его помощник, по фамилии Веригин, щеголяющий странным для Урала титулом виконт.

Но это полбеды. Ни герцогиня, ни даже сам барон Демиденко не могли вот так просто прийти на шахты купца Грустного, находящегося под защитой имперского поверенного. Заговорщики был уверены, что их тайна под надёжной защитой, ведь сделать это мог только проверяющий из Москвы, присланный самим императором.

Сейчас в Качканаре такого проверяющего, конечно, не было. Да и никто бы его не прислал — и герцог Жлобин, и купец Грустный в своё время замучили Москву жалобами друг на друга.

Но зато в Качканаре с визитом был известный адвокат Ефратов из Москвы, которого пригласил Демиденко — ушлый барон хотел заверить все договорённости с герцогиней о добыче ярь-алмазов нотариально. И чтобы заверил не кто-нибудь, а именно знаменитый адвокат, имеющий репутацию честнейшего юриста, связи при дворе и, говорят, лояльность самого императора Павла Алексеевича.

Через два дня барон, герцогиня и этот адвокат Ефратов поедут по маршруту, чтобы осмотреть некоторые шахты и рудники, близкие к Качканару. Навряд ли они поедут до Тёплой Горы, где находятся самые жирные алмазные прииски, но партнёры хотели показать Ефратову достаточно, чтобы тот смог передать в Москву — все государственные контракты точно будут исполнены. И лучшего союза для этого, чем между пермской герцогиней и качканарским бароном, не существует.

Злополучная шахта Грустного находилась совсем неподалёку от этого маршрута…

— Погоди-ка, — я пробежался по последним строчкам, — Что она хочет?

— Чтоб вы там разнесли всё, на хрен, и чтоб было далеко видно, — довольно кивнул гном, и важно поднял палец, — Но чтоб осталось достаточно доказательств!

— То есть, это и есть интрига? — я бросил письмо на стол, — Не как у воеводы, да, а тончайшая? Как горящий фитиль, блин!

— Интрига — это вовремя увидеть и использовать момент. Вот когда этот… как его… автокат знаменитый будет ещё в Качканаре? А его слово, как сказала Жлобина, стоит десять её слов и баронских.

Я поджал губу.

— Гном дело говорит, орф. Надо, чтобы твои доказательства увидел кто-то, кому поверят. А ещё надо вытащить Лелю!

Я усмехнулся, теребя в руках листок. Потом, недолго думая, бросил в печь. Раз это тончайшая интрига, то следов должно остаться как можно меньше.

— Мозговитый, да, — довольно кивнул Копаня, — Там было про гномов. А мы чего? Мы ничего. Так, в сторонке, роем ярь в щебёнке…

— А этот Веригин, который виконт, он тоже с ними поедет?

— Кто ж знает? Но чует моя пыльная борода, что да. И то, что весь баронский гостевой поезд должен будет повернуть к шахте и поскакать на помощь, зависит от тебя. Точнее, от вас…

— А? — я очнулся от размышлений, — Нас?

— Иди, встречай гостей, а мне уже пора.

То, что Копаня умеет исчезать, как английские эльфы, я уже знал. Поэтому пожал ему руку, а потом вышел под моросящий дождь, чтобы разглядеть у ворот два знакомых до боли силуэта, сидящих на лошадях. Один пониже, похудее, с рукоятью меча за спиной, а второй такой, что им можно было заменить отвисшую воротину.

— Гре-е-е-ек, ты, что ли⁈ — заорал Денис Скоков, спрыгивая с коня, — Да ну ни хренасе! Лука, ты видишь⁈

Второй силуэт кивнул, а Денис уже пробежал по двору, чтобы заключить меня в объятия. Какое же для меня было облегчение, когда я разглядел рукоять зачарованного меча у ирокеза за спиной — я уж думал, что потерял его.

— А-а-а! Целый, ну ты погляди! Охренеть! Ты видал, Лукьян, он живой! Целёхонький!!! — Денис всё тыкал в меня кулаком, обещая набить на плече настоящий синяк, — Ну Борька! Ну ты даёшь!!!

Громила подошёл, держа в руках увесистый свёрток. Приподнял его и похлопал себя по животу — мол, еда.

— Пошли скорей в избу, Боря! А то этот меня замучил всю дорогу — когда жрать, когда жрать⁈ О девках да о жратве, мочи нет! У меня уши уже гудят от его болтовни… а ещё звенят от этой холодины! Чего лыбишься-то?

— Прислал-таки воевода вологодцев, как обещал, — вырвалось у меня. Я и сам не ожидал, как буду рад их видеть.

— Вологодцы твои в овраге кости обгладывают, а мы вологжане! — Денис нахмурил брови, потом с улыбкой ткнул меня в начавшее болеть плечо, — Верно, Лука?

— Угу.

— Так, всё, Лучок, завязывай уже языком чесать, давай в избу. Ну, Грек, чего у тебя там за дело такое секретное? Воевода ведь вообще ничего нам не сказал, секретчик хренов.

Я улыбался и хлопал сначала Дениса, потом Лукьяна по плечу, но уже больше дежурно. Потому что в мокрой рукояти ирокезова клинка тоже отразилась Велена, которая сообщила мне, что за избой уже кто-то следит. И не с самыми лучшими намерениями.

А ведь верно сказал Копаня… Честный воевода не был создан для дворянских интриг, и поэтому за Денисом и Лукьяном прибыл хвост.