Фрау попаданка

Глава 42. Королевская тюрьма

То, что меня арестовали было ожидаемо. Непохож был граф Штаремберг на человека, бросающего слова на ветер. Я хорошо запомнила его взгляд, там на площади Лицена, когда сказала Антону «да».

Но как же славно было ехать с бароном на телеге, я чувствовала, что он тоже испытывает внутри какую-то лёгкость, как будто бы из нас проросли крылья, и подтолкни нас слегка и мы полетим.

Это ощущение не прошло и когда мы попрощались. Если честно, то я боялась этого момента, боялась, что барон попросится на поздний ужин, и не хотела этого, ну вернее так, женщина во мне хотела, а девочка боялась.

Потому что я впервые в жизни испытывала такие невероятные ощущения, искрящейся теплоты, лёгкой, как крылья бабочки, и сладкой как аромат роз. Чувство влюблённости. И я хотела, чтобы это состояние продлилось, как можно дольше.

И барон и здесь не подвёл, он лишь невесомо коснулся моих губ в невинном поцелуе и пообещал, что вернётся утром.

Как только он уехал, на меня навалилось предчувствие беды. И я не стала ложиться, вернее как. Я вымылась, переоделась в простое платье, высушила волосы, и только я успела всё это сделать, как раздался громкий стук в дверь. Ещё не открыв дверь я уже знала, кто там будет и, увидев солдат в форме королевских гвардейцев, совершенно не удивилась.

— Сержант Каль, — представился мне крупный и довольно грузный, но не толстый, мужчина, и сразу спросил, — фрау Мюллер?

— Да, — ответила я, понимая, что нет никакого толку бежать, скрываться, или как-то пытаться обмануть. Всё равно найдут и будет только хуже.

Но всё равно спросила:

— А в чём дело?

Сержант достал свёрнутую в трубочку бумагу и спросил:

— Вы читать умеете?

Я кивнула и пригласила их войти. Солдат оказалось шестеро.

Я подумала: «Граф явно считает меня опасной преступницей». На какую-то долю секунды стало весело, а потом я пожалела о том, что не оставила барона на ночь. Но сожаление быстро прошло.

Оказалось, что меня не арестовывают, а препровождают в столицу, потому что завтра, я взглянула на часы, было уже далеко за полночь, то есть уже сегодня состоится суд.

«Умно, — подумала я, — арестовать ночью, рано с утра осудить, чтобы никто, а именно барон, и очухаться не успели. Вот же граф, интриган, всё продумал».

Я передала бумагу обратно сержанту, взяла приготовленный заранее мешок с одеждой и кое-какой едой, и сказала:

— Я готова.

Но потом вспомнила, что мужчины, а особенно военные, у них свой режим, им можно и ночью поесть предложить, и спросила:

— Есть хотите?

Никто не отказался, но все смотрели на сержанта.

— Да мы при исполнении, но пожрать еды от самой фрау Шницель, не можем отказаться.

Оказалось, что сержант мой фанат. Горячей еды не было, как и шницеля, нарезала окорока, который запекала по собственному рецепту, принесла оставшийся хлеб, да из холодного погреба достала оставался бочонок пенного. Если уж суждено мне пропасть, пусть хоть напоследок ещё несколько человек вспоминают меня добрым словом.

Так, накормив отряд гвардейцев, я вышла на улицу, и, прежде чем заьраться в чёрного цвета возок, я попросила сержанта, чтобы он дал мне возможность предупредить соседей, чтобы за моим гастхофом присмотрели.

Вот всегда знала, что хорошая еда делает людей добрее, потому что сержант мне не отказал, и, я крикнула фрау Улите. В окно высунулся сонный Фриц.

— Фриц, меня на суд везут в столицу, говорят за убийство мужа, — я решила сразу в одном предложении всё рассказать, ну и заодно долго не испытывать терпение солдат, всё же они при исполнении.

После чего меня упаковали в тёмный, без окошек возок и повезли в столицу. А я, горько про себя усмехнувшись, подумала: «Что-то я в последнее время из столицы не вылезаю».

Однако скоро мне стало не до смеха, потому что привезли меня в настоящую тюрьму. И посадили в настоящую камеру, а там помимо меня было ещё человек двадцать.

Так вот, никаких кроватей там и в помине не было, мне выдали какую-то дерюжку и впихнули в камеру, мешок отобрали.

А была ночь, и в камере все спали, и пройти, куда-то не наступив на кого-нибудь было весьма проблематично.

Запах в камере был специфический, пахло немытым телом, кислым женским потом, общественной уборной и чесноком.

Я встала, посмотрела под ноги, привыкая к почти полному отсутствие света, тот свет, которые пробивался через небольшое окошко, больше похожее на вентиляционное отверстие, вообще не давал возможности хоть что-то увидеть.

Увидев возле стены сидящую женщину, подумала, что смогу там примостить свою дерюжку и присесть. Но для этого мне надо было пройти через несколько лежавших и, видимо, крепко спавших на полу женщин.

Пару раз я всё-таки на кого-то наступила, и во второй раз меня крепко ухватили за лодыжку. Но я решила, что нельзя давать себя в обиду, и наступила ещё раз, рука тотчас же разжалась и я всё-таки прошла к сидящей женщине.

Постелив свёрнутую в два раза дерюжку на пол, я присела рядом, и только тогда прикрыла глаза. Надо было подумать. Но видимо, мог мой устал, и я сама не заметила, как уснула.

Проснулась я резко, словно от толчка, или оттого, что кто-то пытался снять с меня башмак. Нога непроизвольно дёрнулась и, услышав обиженный стон, я и проснулась.

В окошко уже пробивался серый свет раннего утра, вокруг меня стояли несколько женщин, а одна сидела на полу и с обиженным лицом потирала живот.

Все смотрели на меня.

Смотреть снизу вверх было неудобно, поэтому я резко встала, оказавшись выше остальных, и спросила:

— Какие-то вопросы?

Одна из женщин, небольшого роста, с каким-то кривым лицом, казалось, что у неё один глаз ниже другого, сказала:

— Спишь здесь, а не заплатила.

Мне не понравился тон, но я решила, что надо договариваться, иначе быть мне снова битой, но уже «товарками по несчастью».

Спросила:

— Как тебя зовут?

Женщина не ожидала, что я начну знакомиться и растерянно произнесла:

— Клотильда.

— Вот что Клотильда, мне ботинки сегодня понадобятся, поэтому отдать тебе их не могу. Меня скоро на суд повезут.

— Почём знаешь? — недоверчиво спросила женщина.

Но я не успела ей ответить, потому что другая женщина, у которой не хватало одного переднего зуба, вдруг воскликнула:

— Да врёт она всё, на такие быстрые суды только убийц возят.

Я помолчала, но слегка приподняла уголки губ, изображая улыбку. И это подействовало, потому что все остальные вдруг застыли и посмотрели на меня, но уже совсем другими глазами.

— А за что тебя сюда? — наконец-то задала правильный вопрос криволицая.

Я подумала, что надо поддержать свою репутацию и ответила тихо:

— Мужа убила.

Надо было видеть лица женщин, как они отпрянули от меня, сразу позабыв, что им хотелось мои ботиночки, и что их больше, и что они собирались предъявлять мне претензии за вселение в камеру.

И только та женщина, рядом с которой я присела ночью, всё так же осталась сидеть.

Она не принимала участия в забаве «сними ботинок с новенькой», как не принимала участие и в разговоре, просто сидела и смотрела. Я обратила внимание, что она была обута, в отличие от некоторых других «товарок».

Я снова села, решив, что пока за мной придут, можно подождать и сидя.

Когда стукнули в дверь, я сначала вздрогнула, испугавшись, что это за мной, но потом оказалось, что принесли еду. Я взяла только воду, потому что назвать то, что принесли едой, язык не поворачивался.

Сидевшей рядом женщине еду принесла одна из «товарок», та приняла миску, без какой-либо эмоции или благодарности, принесли и мне. Но я отдала миску обратно, на неё сразу же накинулись несколько женщин, разделив между собой.

— Зря, — неожиданно прозвучало со стороны моей соседки.

— Почему? — удивилась я.

— Больше еды не будет, — сказала она, — и, если тебе никто ничего из твоих родных не передаст, будешь сидеть голодная доследующего утра.

— Так меня сейчас на суд поведут, — сказала я.

Но женщина уже не смотрела на меня. Но после того, как она поела, она всё-таки разговорилась.

— Я тоже убила, — сказала она, — так они говорят, но меня никак не осудят.

— Почему? — удивилась я, — говорят же, что убийц сразу на суд.

— Потому что, как только меня осудят, моё имущество получит король, а моему мужу очень не хочется отдавать мой дом королю, он в нём хорошо со своей любовницей живёт.

— Так ты не убивала? — спросила я.

— Так же, как и ты, — ответила она мне тихо, так тихо, что кроме меня вряд ли кто-то мог услышать.

И она рассказала мне, что замуж вышла по доброте опекунши, жены своего дядьки. Родители умерли, когда она была подростком, дядька стал опекуном, потом и дядька помер, а его жена, и её брат, решили, что негоже добру из семьи пропадать, и когда она подросла выдала её опекунша замуж за своего братца.

— Подставили они меня, однажды поела что-то на ужин, и не помню ничего, а проснулась рядом с мёртвым мужчиной, которого и в глаза то никогда не видела.

Женщина вздохнула, и я поняла, что ей давно хотелось выговорится, да не с кем. Она, видимо, так же, как и я не хотела объяснять этим «крыскам-товаркам», что она не убийца. Боятся, не трогают и хорошо.

А тут я, и со мной можно было поговорить, вот она и раскрылась.

— Муж объявил, что я ему изменила, и сама же любовника и убила, — закончила она.

После чего наклонилась ко мне ближе и шёпотом сказала:

— А я думаю, что труп они где-то в грязных кварталах нашли, потому что он пованивал уже.

Про грязные кварталы я слышала. Фриц рассказывал, что в Лицене, как и в любом большом городе есть злачные места, куда даже военная полиция не заходит.

Я удивилась:

— Неужели нельзя как-то доказать?

— Можно …, — ответила женщина, — было, пока труп не сожгли.

— И сколько ты уже здесь, — спросила я.

— Месяц, — сказала Рита.

Потом вздохнула:

— Уже сил нет, пусть бы уже суд и на каторгу.

И дверь в камеру распахнулась, и вошедший мужчина, в серой форме тюремной охраны крикнул:

— Хелен Мюллер и Рита Верес.

Нас вызвали на суд обеих. И отчего-то мы обе вздохнули с облегчением.