Архонт северных врат

ГЛАВА 9.

7 февраля 1944 года. Вавельский замок, Краков, оккупированная Польша.

Сумерки давно поглотили шпиль городской ратуши, которую еще час назад Олег мог видеть в огромное окно каминного зала. Он переместился сюда почти три часа назад, рассудив, что пару-тройку часов уйдет на наблюдение за территорией замка, примерному ориентированию в его огромных залах и поиску места, где можно скрытно дождаться времени возврата. И ещё, он ждал темноты.

К его удивлению, в помещениях Оружейной палаты, размерами с половину футбольного поля, совершенно негде было укрыться. Вначале он около получаса успокаивал сердцебиение, сидя на полу за огромным диваном в каминном зале. Крупные капли пота катились со лба на светло-серый френч вермахта, Олегу казалось, что весь замок, включая охрану на первых этажах и пулеметные расчеты в башнях, слышат его громкое дыхание. Спустя некоторое время он успокоился. Аккуратно, стараясь не производить в пространстве никаких звуков, он, наконец, выбрался из укрытия и огляделся. Сделал несколько робких шагов, и сам испугался звука армейских сапог, гулко постукивавших по паркету. Тут же сапоги пришлось снять. Он осторожно, не приближаясь к стеклу, выглянул во внутренний двор. Напротив него, над покоями гауляйтера, возвышалась Сенаторская башня, её он сразу узнал. Получается, что по правую руку – переход в музейную галерею, далее, если спуститься по лестнице – вход в боковой неф Собора святых Станислава и Вацлава. По расчетам отца, картина должна быть либо в галерее, либо в хранилище, этажом ниже. Именно туда разгрузили прибывший из Италии груз накануне.

Пока еще было светло, ему удалось рассмотреть внутренний двор. На въезде – полосатый шлагбаум со сторожевой будкой. Трое автоматчиков и дежурный офицер. Двор совершенно безлюден. Внутри собора мягко разливался свет, вечерняя служба давно завершилась, и картина возносящейся в сумеречное небо колокольни с этим теплым, уютным светом, резко диссонировала с вооруженными людьми в немецкой форме, с самых детских лет вызывающей в Берестове смешанное чувство ненависти и тревоги. Спустя минуту, к посту подъехал автомобиль. Из него вышел офицер в черном мундире СС, роскошном армейском кожаном плаще и перчатках. Караул вытянулся, офицеры обменялись приветствиями, вскинув руки. Несколько секунд начальник караула изучал документы, подсвечивая «аусвайс» электрическим фонариком, затем еще раз вскинул руку. Берестов проследил взглядом за тем, как машина пересекла двор и остановилась у колоннады. «Чёрный» аккуратно закрыл дверь и исчез в ротонде.

Олег прошел на противоположную сторону зала и с той же осторожностью выглянул из-за тяжелой портьеры. Угол Датской башни. Наверху, в сером вечернем небе, он ясно увидел голову караульного. Из-за восточного бастиона показался патруль. Два автоматчика с собакой. По спине пробежал противный холодок. Олег сдвинул рукав. «08-16-36 N». Пора.

Ноги начинали мерзнуть, и сапоги снова пришлось надеть. Он достал из кармана фонарик, но включать не стал, в окнах могли заметить блуждающий свет. Осторожно ступая по паркету, он свернул направо, и с облегчением почувствовал под ногами ковер. Теперь Берестов не слышал своих шагов и окончательно успокоился. Через десяток метров он вошел в галерею. Окон в ней не было, и Олег тотчас включил фонарик. Луч запрыгал по стенам, выхватывая из темноты золоченые рамы, бесчисленные лица библейских апостолов, скорбные лики Христа, Девы Марии, изображения ангелов, нимф и бесчисленные пейзажи Тосканы, Фландрии и Сицилии. Один из залов был посвящен античной скульптуре. Фигуры Ареса, Меркурия, Геркулеса и Немезиды отбрасывали на стены жутковатые тени. «Портрета молодого человека» Олег не обнаружил. Он вернулся и ещё раз внимательно всё осмотрел. Безрезультатно. Стало быть, нужно спуститься в хранилище. А если оно заперто? Берестов огляделся. Если нижний этаж выглядит так же, как и этот, то запирать там просто нечего, никаких дверей в галерее нет. Да и зачем запирать ящики, если охраняется всё здание? В любом случае, пока не спустишься, не узнаешь. На лестнице послышались голоса, он быстро выключил фонарик и спрятался за колонну. В десятке метров от него тяжело простучали по лестнице шаги:

– Ist das Auto schon nach Warschau geschickt worden, Günther?[22]

– Genau, Herr Major, ich bin um genau sieben Uhr abgereist.[23]

Шаги простучали вниз по лестнице и Олег, закрыв глаза, громко выдохнул. Он еще несколько минут простоял так же, вжавшись в стену и прислушиваясь к стуку собственного сердца. Ничего так не будоражит кровь, как осознание зыбкой ненадежности твоего существования на этой грешной планете! Вот возьми сейчас этот самый майор, да загляни за эту белоснежную, рифленую римскую колонну! Вытащили бы его, как нашкодившего мальчишку, на двор, и выбивали бы, как матрац на крылечке! А потом, сломав ему челюсть, пару ребер, отбив почки, поставили бы к стеночке у бастиона, и сделали бы в нем с десяток отверстий. Хотя, немцы – народ бережливый. Отверстие сделали бы одно. В затылке.

«7-03-53 N». Олег отлип от стены и прошел на лестницу. По ступенькам спустился на цыпочках, еле касаясь мрамора подошвами, шмыгнул в нижнюю галерею, прислушался. Всё было тихо. Опять зажег фонарик и обомлел, – вся галерея была сплошь заставлена ящиками и коробками. Он осветил ближнюю. «Breslauer Museum, Grafiken, Drucke»[24]. Берестов медленно брел между рядами, внимательно пробегая глазами маркировку.

Музеи и частные коллекции всей Европы и оккупированной части СССР. Больше часа ушло на поиски, но ничего похожего на нужное ему полотно он не обнаружил. Остался последний зал галереи. Олег осветил ближний ящик и прочитал, «Kloster von Montecassino, Italien, Sammlung von Charles Levalle».[25] Вот оно! Берестов взялся за обшивку ящика, и понял, что он вскрыт.

– Halt! – из темноты прозвучал резкий окрик, Олег замер и инстинктивно поднял руки. – Dreh dich langsam um und mach keine Witze![26]

Берестов медленно повернулся. В темной нише стены стоял тот самый, «черный» эсэсовец, только теперь на нем не было плаща и перчаток. В одной руке он сжимал «вальтер», в другой – армейский фонарик. Холодный взгляд из-под низких бровей впился в Олега.

– Wer bist du?[27]

– Hauptmann Werner, Herr[28]…– Берестов отчеканил заученное и тут же замешкался, потому что ни черта не разбирался в нацистских знаках различия.

– Ausweis[29]! – офицер протянул руку, не спуская глаз с Олега.

Берестов торопливо расстегнул нагрудный карман кителя, и достал документы. Когда он протянул их «черному», тот на секунду отвел пистолет в сторону. Этой секунды хватило, чтобы Олег выбросил вперед руку и попытался ударить эсэсовца в лицо, однако тот попросту сделал шаг в сторону и врезал Берестову прямо в пах. Олег сложился, как перочинный ножик, вмиг лишившись всего, – воздуха, желания дальше сопротивляться и способности говорить. Он так и лежал, поджав под себя ноги, как эмбрион в чреве матери, с той лишь разницей, что эмбриону в чреве хорошо и уютно, а Берестову было плохо и невыносимо больно. Всё произошло молниеносно и почти в полной тишине. «Черный» от резкого движения потерял контактную линзу, и когда к Олегу, спустя несколько минут вернулась способность воспринимать окружающий мир, он, подняв взгляд на офицера, увидел, что один глаз у того зеленый, а другой – голубой. Корчившись от невыносимой боли, Берестов не заметил, как рукав мундира задрался до самого локтя, обнажив на предплечье цифры. Зато их заметил «черный», который нагнулся, удивленно покачал головой и сказал вдруг по-итальянски:

– Проклятье! Архонт! – Он спрятал пистолет в карман и устало опустился на ящик.

«Ну конечно, он итальянец! Как я сразу не догадался по акценту?» – подумал Олег.

– Кто вы? – Также по-итальянски спросил Берестов и сел на пол, прислонившись спиной к колонне. Ноющая боль внизу живота все еще не позволяла ему встать на ноги.

– Тебе нечего бояться. Я – Архонт. Как и ты. – Незнакомец сдвинул черный рукав мундира, и Олег разглядел цифры, «5-13-41 S» – Меня зовут Хейт.

Берестов покосился на свою руку: «4-57-16 N»

– Олег.

– Ты поляк?

– Русский. Что значит Архонт?

– Так называется человек, управляющий вратами. Теми, что позволили нам здесь встретиться, – он обвел взглядом галерею и усмехнулся.

– И сколько же таких врат по миру?

– Я не знаю. У тебя на руке буква «N», у меня – «S», если предположить, что это север и юг, то должны быть еще, как минимум, запад и восток.

Доверия у Олега этот Хейт не вызывал. Опасность, исходившая от него, чувствовалась кожей. Или это был «посттравматический синдром»?

– Почему ты не выстрелил, Хейт? – вопрос был глупым, но Берестов решил побыть простоватым дурачком.

– Ну, во-первых, на выстрел бы сбежались эти ребята из Sonderkommando Künsberg[30], а во-вторых, Архонту нельзя убивать, иначе врата перестанут его пускать, и он перестанет быть Архонтом.

– Нельзя убивать…., – пробормотал Олег.

– Да, нельзя лишать того, что дал не ты. Представляешь, каковы были у нас шансы встретиться? Огромный земной шар и тысячи лет существования цивилизации! Что ты тут ищешь?

– Ничего конкретного, – Олег встал на ноги и сделал вид, что стряхивает пыль с кителя. – Думал забрать что-нибудь на продажу. Часть этих полотен всё равно пропадет…

– Да, это верно. Здесь, – Хейт кивнул на вскрытый ящик, – часть коллекции моего деда, я забрал своё. Но тут много других интересных полотен. Позволю себе посоветовать, вон там, – он кивнул в дальний угол, – Вермеер, Ван Гог. Это из самых прибыльных.

Лицо Хейта скривила снисходительная ухмылка. Этот совсем еще молодой человек, видимо, недавно стал Архонтом. Его еще интересует антиквариат. Не тайны, занесенные песком времени, не ответы на многие удивительные вопросы, не возможность увидеть собственными глазами любой период человеческой эволюции… Банальные денежные знаки…

– Какой у тебя теперь план? – Олег расстегнул крючок ворота.

– А какой может быть план? До утра я останусь здесь, а с рассветом окажусь дома.

– Но я видел, как ты показал караулу документы и тебя впустили в замок. Почему бы не выйти так же, как и вошел?

– С картиной под мышкой? Или в багажнике? Зачем так рисковать? Кстати, на тебе мундир оберлейтенанта, а представляешься капитаном, – он негромко рассмеялся, – к тому же петлицы саперных частей. Сам понимаешь, с такими знаками различия ты выглядишь тут странно.

– Плевать. Не могу на себя смотреть в этом дерьме.

– Чума…

– Что?

– Я говорю чума. Ты был в довоенном Берлине?

– Нет.

– Я обожаю Ремарка. Берлин до всей этой вакханалии был прекрасен. Чистые улочки, румяненькие буржуа в пивных, аромат крепкого кофе и цветущих лип. Конец двадцатых годов – моё любимое время. Расцвет Веймарской республики, время надежд, благополучия и долгожданной сытости. – Хейт рассказывал, уперев затылок в стену и мечтательно улыбаясь. – Но немцы – невезучая нация. В двадцать девятом обвалился фондовый рынок в Америке, и Германия вновь скатилась в инфляцию, нищету и безнадежную, полную стресса жизнь. В начале тридцатых уже начались эти бесконечные митинги в баварских пивных, на улицах стали появляться группы крепких парней в коричневых рубашках. На сцену вышли Рем, Геббельс, Геринг, Гесс и, конечно же, этот… Несостоявшийся австрийский художник. – Хейт вздохнул. – Надо признать, его выступления тогда слушал весь Мюнхен, и слушать было чего, уверяю тебя! Он говорил о самых простых для каждого немца вещах, о необходимости заставить мир уважать великую нацию, о предательстве либералов и евреев, о восстановлении мощи и славы германской армии… Всё старо, как сам мир. Народ, утомленный безработицей и нищетой, воодушевлялся этими речами, и никто не заметил, как нацисты всего через несколько лет стали второй партией в немецком парламенте.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Олег и без этого Хейта знал, как Гитлер пришел к власти. – Город, в котором я родился и вырос, пережил блокаду! От голода умерли сотни тысяч людей. Ты рассказываешь так, будто я должен пожалеть страну, развязавшую эту войну?

– А я и сам не знаю, зачем, – вздохнул Хейт. – «Страну, развязавшую войну». Именно из-за этой формулировки немцы долго отказывались от подписания мирного договора после первой мировой. Ущемлена была национальная гордость.

– Историю пишут победители.

– Несомненно. Как несомненно и то, что побежденного врага нужно либо убить, либо позволить ему сохранить лицо. В случае с Германией, победители не сделали ни того, ни другого.

– Мне их не жаль.

– Потом начались факельные шествия, сожжение книг и, разумеется, еврейские погромы. Мирный, цветущий город превратился в концлагерь, завешенный красными штандартами со свастикой, военными патрулями, голосом Геббельса, звучавшим отовсюду, и вездесущим гестапо.

– Самое смешное во всей этой истории, что по окончании войны, все эти люди, кричавшие в едином порыве «Хайль!» на площадях Германии в тридцатых, вдруг стали самыми миролюбивыми овечками, якобы по ошибке прибившимися не к тому стаду. Все они, радовавшиеся победам великой Германии на Восточном фронте, бесплатной рабочей силе в виде узников концлагерей и всему вот этому, – Олег хлопнул ладонью по ящику, – вдруг в сорок пятом оказались обманутыми министерством пропаганды. Удивительная метаморфоза, не находишь? – Олега раздражал патетический тон этого человека. И внешне, и внутренне, Хейт был ему отчего-то неприятен.

– Считаешь, что виноват целый народ? – Хейт удивленно вскинул брови.

– Считаю, что виноват. Виноват, что молчал. Виноват, что допустил до власти людоедов.

Хейт беззвучно рассмеялся.

– А что бы сделал ты? Доведись тебе жить в то время? Вот ты – неравнодушный, несогласный, молодой, сильный и активный. И что? Что бы ты предпринял.

Берестов задумался. Пауза вышла долгой. Хейт удовлетворенно ждал.

– Я бы боролся…

– Расплывчато, но принимается. Тех, кто боролся, было немало. Кто-то расстрелян, кто-то отправился в лагерь, кто-то просто пропал. Законы любой диктатуры – подавление инакомыслия и репрессии. Действенно во все времена и в любой стране при должной организации процесса, – подытожил Хейт. – Не обижайся, Олег, – примирительно сказал итальянец, делая ударение в имени Берестова на «о». – Это всё очень банально, но человечество никогда не извлекает уроков из произошедшего. Таков мир. Ты недавно стал Архонтом?

– Уже четыре дня. – Олег потянулся и размял затекшую шею. – А ты?

– Двадцать два года.

– Слушай, – оживился Берестов, – как это всё работает? Этот свет камня… То красный, то вдруг зеленый….

– Он называется Созерцатель, – неожиданно для себя сказал Хейт. – Он признает только одного Архонта. И Архонтом можно стать только по крови. Твой сын или дочь будут им после тебя, – наживка была закинута и Хейт деланно зевнул.

– У меня нет детей, – улыбнулся Олег.

– Тогда брат, или сестра.

Берестов покачал головой.

– Если ты последний в роду, то Созерцатель будет ждать…

– Чего ждать?

– Архонта разумеется. Но только после того, как ты оставишь этот мир. Мой дед и мать были Архонтами до меня, а после будет мой сын, – соврал Хейт.

Он встал, потянулся, и пересек галерею. Олег заметил у стены, где только что сидел Хейт, картину. Это был «Портрет молодого человека».

– Светает. – Негромко проговорил итальянец. – Ты так и не выбрал ничего?

Олег осторожно открыл ящик с надписью «Vermeer, Rotherdam Museum»[31]и вытащил наружу полотно. Хейт цокнул языком:

– «Астроном». Это серьезно. И очень дорого.

За самым большим ящиком со скульптурой из музея Роттердама обнаружилась небольшая дверь, которую Олег сразу и не заметил.

– Хейт, тут еще дверь, – с этими словами он потянул ручку.

– Не трогай! – зашипел итальянец, но было поздно, внутри разомкнулся электрический контакт, и где-то внизу зазвенел звонок, разорвав тишину рассветного утра.

Берестов замер, и тут же услышал, как во дворе замка засуетились люди.

– Идиот! – всё ещё вращал белками Хейт. – Нам надо убираться отсюда!

Он схватил картину, стоявшую у стены, Берестов совершенно машинально прихватил «Астронома», и они побежали к лестнице. На нижнем этаже уже громыхали сапоги, и им пришлось бежать вверх. Пробегая по верхней галерее, Олег увидел, что по двору замка шарят лучи прожекторов, с десяток караульных прочёсывают двор. Они остановились.

– Направо – вход в башню Сигизмунда. Если повезет, там можно спрятаться, – Хейт первый скрылся внутри, Олег скользнул за дубовую дверь следом. Под тесной лестницей башни было сыро и зябко, но ни Хейт, ни Берестов не чувствовали холода. Они сидели, прижавшись друг к другу, и слушали топот сапог по галерее, выкрики офицеров и ругань разбуженных и поднятых из кроватей солдат. Через несколько минут всё стихло. Стихло, чтобы поселить в беглецах ужас. Они услышали лай собак.

– Нам конец, – спокойно сказал Хейт. – Здесь нам конец. Нужно уходить. Попробуем через собор. Выше этажом есть открытый переход между башнями, у башни Яна Собеского спустимся в собор и через западную галерею выйдем к пещере. Это если нам очень сильно повезет.

Олег кивнул. Хейт выглянул из двери.

– Быстро!

Они бегом поднялись в переход. Хейт на бегу сдвинул рукав. «00-30-21 S».

– Тридцать минут. Сколько у тебя?

Олег проверил. «00-14-12 N»

– Пятьдесят четыре.

Переход протяженностью около ста метров был пройден почти на три четверти, когда слепящий глаза луч прожектора выхватил их фигуры из мрака арочных сводов.

– Halt! Halt! – закричало сразу несколько голосов.

У башни Собеского Хейт, поворачивая за угол, не заметил ступеньку и растянулся на полу, выронив и картину, которую всё это время держал под мышкой, и фонарик. Быстро вскочив, он увидел, как Берестов скользнул в башню и запер за собой дверь. Хейт подобрал полотно и обомлел. Это был «Астроном», Вермеера. Он пнул тяжелую дверь ногой.

– Олег, что это значит?

– Прости, старик, дальше каждый сам за себя. Я пришел не за «Астрономом», – глухо прозвучал голос Олега из-за двери.

– Ублюдок!

В конце перехода показались автоматчики, и Хейт побежал вниз по лестнице. Берестов огляделся. Башня была завалена хламом и, очевидно, служила хозяйственной постройкой. Он побежал вверх по лестнице, спиралью завивающейся по часовой стрелке. Внизу, у двери, отчаянно заливался лаем пёс, спустя пару минут Олег услышал тяжелые удары прикладов. Он должен успеть. На верхней площадке он остановился, сдвинул рукав.

«00-00-46 N»

Внизу что-то грохнуло и затрещало. К горлу подкатил противный комок.

«00-00-31 N»

Кованные беспощадные солдатские сапоги стучали по лестнице.

«00-00-20 N»

– Dort kann man nirgendwo hin, Herr Lieutenant.[32]

«00-00-08 N»

Олег увидел на лестнице округлый стальной шлем и испуганные глаза солдата, совсем еще мальчишки. Он поднял на Берестова карабин.

04

03

02

– Halt!

Зеленоватая вспышка на секунду застыла в глазах Юргена Шлосса, рядового полевой жандармерии вермахта, и тут же погасла вместе с очертаниями стоящего на площадке башни человека.

Хейту удалось забежать в собор через боковую часть нефа. Картину он выбросил еще на лестнице башни, в которой от него укрылся этот мерзавец. Он метнулся к лампаде и разлил масло на пороге нефа. Пусть теперь собачка попробует найти его след!

«00-07-21 S»

Какой же он все-таки идиот! Там, в галерее, он ведь прекрасно помнит, у этого ублюдка было на 16 минут меньше. Меньше! Зачем же он соврал? Что он знает? Хейт пересек центральный неф. Рассветное солнце уже проникло в собор через цветные витражные стекла, и он невольно остановился у алтаря, посмотрел на фигуру Девы Марии в глубине хора и перекрестился. Сейчас ему как никогда нужен был Бог.

Хейт вышел из противоположного нефа во двор. Было уже светло. Согласно его расчету, до входа в знаменитую Краковскую пещеру было около полусотни метров. При определенной степени везения, даже если его заметят, мундир гаупштурмфюрера СС может сыграть в этой партии на его стороне. Стараясь не ускорять шага, Хейт прошел по двору, обогнул дом настоятеля, и… нос к носу столкнулся с лейтенантом жандармерии! Тот вскинул руку в приветствии, Хейт машинально повторил жест и прошел мимо. До входа в пещеру оставались метры…

– Herr Gapsturmführer![33]

Хейт обернулся, не останавливаясь. Лейтенант расстегнул кобуру и противно засвистел в свисток. Леваль бросился в пещеру.

«00-03-47 S»

Он пробежал несколько метров, доставая на ходу «вальтер», щелкнул предохранителем и дослал в патронник патрон. «Только в крайнем случае!»

«00-02-56 S»

Сзади грохнул выстрел, и пуля сбила известковую пыль со свода. «Проклятье!» Хейт свернул налево, сделал с десяток шагов и уткнулся в железную решетку. Сзади приближались шаги.

– Gib auf, du bist gefangen![34]

Хейт выстрелил куда-то вверх, давая лейтенанту понять, что вооружен.

«00-02-12 S»

Лейтенант оказался не то отчаянным храбрецом, не то законченным дураком, он выскочил из-за угла с «люгером»[35], не рассчитав, что Хейт сидит на полу пещеры, направив пистолет на проём. Леваль инстинктивно дернул палец, гулко хлопнул выстрел, и лейтенант тяжело осел на камни.

– Нееееет!!! – отчаянно прокричал Хейт и бросился к нему.

«00-00-24 S»

Он поднял голову этого безумца, но это было ни к чему. Пуля попала точно в сердце, и лейтенант умер, даже не успев упасть. В пещере было тихо. Где-то вдалеке слышались голоса солдат и лай немецких овчарок.

03

02

01