Архонт северных врат

ГЛАВА 26.

Наши дни. Санкт Петербург.

– Это точно всё? – Хейт разглядывал снимок с камеры Миры. – Может, надпись была по кругу рамы?

– Нет, это всё. И я ни черта не понимаю.

Они сидели в той же кофейне, Бажин второй день занимался подвалом, подключал к монитору камеры, скрытые в дверных косяках и фальш-панелях первого этажа, присматривал за рабочими, занимающимися монтажом мебели и системы хранения. Новые двери подвала были установлены вчера, и теперь это был не подвал, а подземный бункер времен Второй мировой войны. Подрядчик мрачно шутил, что за этой дверью можно пережить пандемию, ядерный апокалипсис и ковровую бомбардировку, даже если всё это случиться одномоментно.

– «У ног сына моего, победившего городские раздоры»… О чьём сыне идет речь? – размышлял вслух Хейт. – Писал это, очевидно, мой дед, Шарль Леваль. Но у него была лишь дочь, – моя мать. Если речь о самом Тициане, то у него было трое детей…

– Да, дочь и два сына, я уже порылась в интернете. Лавиния, Орацио и Помпонио, – она усмехнулась, ну и имечко! – Орацио умер от чумы, по одной из версий, именно от него и заразился сам Тициан. А вот Помпонио… О нем мне не удалось ничего найти… По крайней мере, пока.

– Насколько мне известно, Тициан во Флоренции бывал лишь несколько раз… Нужно понять, чем занимались сыновья. Тысяча пятьсот пятьдесят четвертый… Оба, скорее всего, были еще живы. Тициана не стало в семьдесят шестом, если он заразился чумой от сына и умер, значит, этот Орацио в пятьдесят третьем был еще… А в каком году он родился?

– Я не нашла данных. Он тоже работал в мастерской отца, как и дочь, Лавиния, очевидно, тоже основную часть жизни провел в Венеции. Думаю, нужно искать информацию об этом Помпонио, – Мира перевела взгляд на окно и увидела Бажина. Он стоял по другую сторону улицы на тротуаре и смотрел налево, затем, пропустив машину, медленно перешел дорогу. Их взгляды встретились, и они помахали друг другу руками. Похоже, работы в подвале были завершены. Хейт с интересом наблюдал за Мирой и Дмитрием, легко отстукивая подушечками пальцев по крышке стола неаполитанскую тарантеллу.

– Где ты нашла его?

– Кого? – не поняла Мира. Она отделила ложечкой кусочек тирамису, отправила его в рот и сделала небольшой глоток кофе.

– Своего помощника. Он же не в состоянии отличить Пуччини от Феллини!

Мира улыбнулась.

– Это не в состоянии сделать половина населения планеты, к тому же, он точно в состоянии! Просто он тебе не нравится по объективным причинам, – она опять растянула губы в улыбке. Теперь ехидной.

«Зато мне нравишься ты», подумал Леваль и вздохнул. Бажин опустился на стул рядом с Мирой и коротко кивнул Хейту. С момента их знакомства оба относились друг к другу с настороженностью, граничащей с неприязнью. Леваль считал Бажина глупым и никчемным, способным лишь на физическую работу, Бажин Леваля – хитрым и скрытным, выжидающим лишь удобного момента, чтобы выкинуть что-нибудь неприятное. Напряжение между ними висело облаком электрического поля, находиться в котором было опасно. Мира благодарила судьбу, что один ни слова не понимает по-русски, второй – ни слова по-итальянски.

– Закончили? – Мира вопросительно посмотрела на Дмитрия.

– Угу. Там теперь жить можно. – Бажин заказал баварский завтрак с сосиской и большую кружку американо с молоком.

– Давай сконцентрируемся на этом Помпонио. Ты поищи информацию, а я попытаюсь что-нибудь узнать в Университете. Вечером встретимся и еще раз все обсудим, думаю, какие-то соображения всё равно появятся! – Хейт встал и взял с вешалки светлый пиджак.

– Хорошо. Ты в гостиницу?

– О, нет, – рассмеялся Леваль. – Пока нет дождя, я хотел бы осмотреть собор в крепости Петра и Павла, говорят, там похоронены все русские императоры.

– Правильно говорят, сходи, не пожалеешь.

– Тогда, чао! До вечера! – он вновь кивнул Бажину и улыбнулся Мире.

Они остались одни, и Мира пересела на место Хейта. Она давно допила латте, и теперь смотрела, как Дмитрий уничтожает яичницу, поданную на горячей чугунной сковородке.

– Бесит он меня. Постоянно улыбается, а в глазах улыбки то нет. Что говорит? Помог хоть чем-нибудь? – Бажин хрустнул подсушенным кусочком черного хлеба и отправил в рот блестящий круг яичного желтка.

– Пока ничем. Версия та же, – сыновья Тициана.

– Я вот всё думаю, а зачем вообще всё это? – Он отделил ножом кусочек поджаренной сосиски и остановился. – Зачем все эти ребусы, ключи, загадки? Почему этот Архонт…. Как его?

– Шарль. Шарль Леваль.

– Точно. Почему он не спрятал камень где-нибудь в прошлом и не написал дочери, где? Зачем все эти сложности?

– Я и сама не понимаю. Думаю, он страховался от чего-то.

Сосиска оказалась слишком пряной на вкус, Бажин отодвинул от себя сковородку и вытер салфеткой губы.

– А этот павлин с разноцветными глазами? Чего еще говорит?

– Дим, а кто такой Пуччини? – вдруг спросила Мира.

– Пуччини? Это композитор вроде… Оперы пишет. Или писал, не знаю точно.

– А Феллини? – продолжала она весело допытываться.

– Режиссер итальянский. В чем дело? Ты мне что за тесты устраиваешь? – он деланно нахмурился.

– Я в тебе не сомневалась! – она одобрительно сжала губы и кивнула головой.

Хейт вышел из кофейни и поднял голову. Небо было пасмурным, но вдалеке, над заливом, облака разрывались, обнажая яркий кусок голубого неба. Он задержал взгляд на этом лоскуте, мысленно надеясь на лучшее, и заметил, что ветер раздвигает монохромные шторы и полоса лазури наверху медленно увеличивается в размерах. Леваль открыл карту. Выходило, что пешком ему идти около сорока минут. Что ж, прогулка будет очень кстати. Он бодро зашагал в сторону набережной.

«У ног сына моего»… А может, всё-таки у деда был сын? «…победившего городские раздоры»… Нет, конечно, нет. И дата ведь ещё – шестнадцатый век! Какой еще сын? Речь явно не о сыне Шарля Леваля. Остается автор картины. Ни о каких значимых достижениях детей Тициана раньше Хейт ничего не слышал. Оно и понятно, обычно дети великих живут вполне себе обыкновенной жизнью, просто обеспеченной. Пусть Мира поищет, может, и найдет чего…

Зачем вообще эти сложности и загадки? Леваль ломал голову над этим вопросом не первый день. Сорок четвертый, наступают союзники, дед не может покинуть Врата, не может спрятаться в прошлом… Хотя, имея на руках «Деятеля», вполне может. Видимо, его держит что-то… Или кто-то… Мама. Он не может бросить дочь. Хорошо, но зачем он создает эти загадки, почему просто не напишет, где спрятан камень? Очевидно, он опасается, что камень может найти кто-то, кто также имеет возможность перемещаться. Другие Архонты? Скорее всего. Но куда же можно спрятать камень, чтобы, во-первых его никто не обнаружил случайно, во-вторых, могли найти знающие место тайника люди? Если взглянуть на общую канву происходящих событий, то камень спрятан далеко в прошлом, и место тайника каким-то образом защищено от неприятных случайностей. Но каким? Что же ты задумал, дед?

Хейт давно шагал по Университетской набережной, и получал удовольствие от прохладного ветерка с Невы, наконец разогнавшего серые тучи, и улыбался выглянувшему солнцу. Дышалось свежо и радостно, воздух наполнял легкие сам, как будто Хейту и не приходилось делать вдох. Леваль миновал Меншиковский дворец, затем здание Кунсткамеры, повернул налево, к Биржевому мосту. Напротив здания Биржи располагались экскурсионные палатки, туристов зазывали бойкие уличные продавцы, очевидно, обещая показать все красоты этого города за один день. Хейт улыбнулся. Этим Петербург ничем не отличался от европейских столиц и городов, полных исторических достопримечательностей. На секунду его внимание привлек большой рекламный стенд. Что на нем написано, Леваль не понял, но одно было очевидно – стенд приглашал посетить Эрмитаж, потому как в самом центре расположилась «Даная». Правда, не Тициановская, а кисти Рембрандта. Разумеется, он знал, что эта картина является одной из самых известных в музее, что в конце прошлого, двадцатого века, она подверглась нападению какого-то сумасшедшего, облившего полотно кислотой. Так же Хейт знал, что реставрация заняла долгих двенадцать лет, и теперь «Даная» выставлена в голландском зале, но привлекает туристов еще и с рекламных стендов. Выходило, что акт вандализма пошел Эрмитажу на пользу. С определенной точки зрения. Уже шагая по мосту и разглядывая огромный золотой шпиль Петропавловского собора, Леваль вдруг остановился. Ну конечно! Разумеется! Он расхохотался и наспех вытащил из кармана телефон. Мира подняла трубку со второго гудка.

– Алло!

– Это Леваль. Ну, какие новости о Помпонио? – он еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Да никаких. Зацепиться не за что, он во Флоренции был священником. Всё. Никаких больше данных.

– Заканчивай поиски, послание имеет в виду совсем не сына Тициана! Речь идет о сыне самой Данаи!

Возникла пауза. Хейт представил, как Мира распутывает клубок за ниточку, которую он дал ей в руки.

– Персей… На нее пролился бог Зевс в виде золотого дождя, и она родила Персея! Дата – двадцать седьмое апреля тысяча пятьсот пятьдесят четвертого года…

– Какой Персей и по сей день самый известный во Флоренции?

– Разумеется, «Персей и Горгона», бронзовая статуя Челлини на лоджии Ланци!

– В точку! – радостно подытожил Хейт. Он слышал, как Мира барабанит пальцами по клавиатуре.

– В этот день статую установили на площади Сеньории…. Но почему «…победившему городские раздоры…»?

– Знаешь, что? Я уже практически дошел до собора, сейчас я осмотрю его и вернусь, всё как раз и расскажу. Там очень интересная флорентийская история! Как раз будет время собраться с мыслями и освежить кое-какие даты, но, обещаю, ты будешь довольна!

– Хорошо, тогда я буду ждать.

– Чао!

Итак, «у ног сына моего, победившего городские раздоры»! Хейт десятки раз видел эту статую. Гордый Персей, в правой руке держащий меч, в левой – отрубленную голову медузы Горгоны. Ногами он попирал её мертвое тело. Формы безупречны, многие художественные критики считают её первой статуей, предназначенной для кругового обзора. В те времена скульптуры и статуи заказывались для помещения в ниши, или на определенную высоту, что лишало мастера необходимости прорабатывать заднюю часть, всё равно её никто не видел. Челлини же понимал, что его «Персей и Горгона» займет свое место на площади Сеньории, в лоджии Ланци, будет рассматриваться зрителями, искушенными в искусстве, причем рассматриваться со всех сторон, и видны будут все мельчайшие детали. Безупречностью композиции и прекрасной детализацией «Персея» Леваль восхищался, ещё будучи студентом. Он вспомнил, как они с Эльмой бродили по центру города, днем грелись на солнце на берегу Арно, к вечеру шли в ближайшую тратторию[59], где пекли вкуснейшую пиццу, и сидели там до сумерек. Эльма была веселой и нежной, кофе обжигающим, а вечера прохладными. Больше всего Левалю хотелось сейчас отмотать пленку, вернуть ускользнувшее от него счастье и остаться там, во времени своей молодости.

У крепости было полно народу, как только Хейт ступил на небольшой деревянный мост, перекинутый через Кронверкский пролив, ему пришлось смешаться с густой толпой туристов. Здесь были и организованные группы с голосящими гидами, и семьи с детьми, и просто люди, привыкшие гулять у стен. Леваль с интересом разглядывал информационные таблички, разыскивая глазами указатели на собор. Наконец, поддавшись течению толпы, и резонно решив, что наверняка экскурсии не пройдут мимо главной площади, он не торопясь побрёл по старой булыжной мостовой. Впереди показались Никольские ворота, людской поток медленно тёк в полумрак арочного свода, в проёме которого открывался вид на Соборную площадь и шпиль колокольни. Под аркой люди шли почти вплотную друг к другу, и Хейт опять вспомнил Эльму. Сзади кто-то споткнулся, и Леваль почувствовал резкую боль в ноге. Он помог упавшему человеку подняться, тот на секунду бросил в полумраке на Хейта быстрый взгляд, шепнув:

– Abiens, abi![60]

Леваль не успел ничего понять, как незнакомец исчез в толпе. Ногу жгло, будто её нагревали на огне, Хейт, прихрамывая, вышел на освещенную площадь перед собором. Он быстро поднял штанину брюк. Чуть ниже колена он заметил маленькое кровавое пятнышко… Голова начала кружиться, а к горлу подкатил ком, медленно увеличиваясь в размерах, Хейт стал задыхаться. Он упал ничком. Начались судороги. Со всех сторон слышались голоса:

– Человеку плохо!

– Вызовите «скорую»!

– Скорее! Помогите!

Чьи-то руки перевернули его лицом вверх, Хейт жадно хватал ртом воздух, но ничего не помогало, в каком-то полузабытьи он еще шептал:

– Эльма… Эльма…

Наконец, тело дернулось в последний раз и два разноцветных зрачка – голубой и зеленый, скрылись за плотно закрытыми веками Хейта Леваля.