Архонт северных врат

ГЛАВА 27.

27 апреля 1554 года. Флоренция.

Старая дубовая дверь открылась с противным скрипом. Проклятый Гуго! Опять вчера вернулся за полночь и завалился спать! Франческа тихо выругалась, и, чтобы не разбудить детей, на цыпочках прокралась к печи, ловко подхватила большую плетеную корзину с бельем и осторожно выскользнула из дома. Пока не рассвело, нужно было дойти до реки и заняться грязным бельем. С рассветом она должна быть на кухне у сеньора Альбицци, и времени оставалось в обрез. Франческа поправила на голове чепец и зашагала вниз по улице. Город еще спал, редкие фонари тускло светили через закопчённые стекла, и вокруг висела непривычная и такая милая сердцу женщины тишина. Шаги гулким эхом уносились куда-то вверх, легкая утренняя дымка от реки обволакивала булыжник мостовой, стелясь по серому камню. На углу Виа Витторио, перед самым поворотом к реке, скучали два городских стражника. Одного Франческа узнала, это был Паоло, черноволосый мужчина со смуглым, по-дьявольски весёлым лицом. Она знала, что давно ему нравится, и это обстоятельство её немного смущало, немного волновало и немного радовало, в общем, Франческа всегда с большим удовольствием ловила на себе его взгляды. Она опустила глаза, и, поравнявшись со стражниками, тихо поздоровалась:

– Доброе утро, сеньоры!

Паоло давно следил за ее приближением.

– Здравствуй, Франческа! Куда же ты направляешься в такую рань?

Франческа с улыбкой кивнула на корзину, не сбавляя шага:

– Я тороплюсь на бал, сеньор Паоло!

– Позволь, я тебе помогу?

Он сделал было в ее сторону несколько шагов, но женщина остановила его, не поворачивая головы:

– Не стоит, сеньор Паоло, ведь я не могу оставить Флоренцию без охраны! Даже на несколько минут.

Второй стражник расхохотался раскатистым смехом, который разнесся по всему кварталу. Франческа свернула за угол, прошла еще пару десятков метров и спустилась к Арно. Здесь она скинула башмаки, прошлепала босиком по деревянным мосткам и опустила корзину. Солнце еще не взошло, в утренних сумерках вода была спокойной, тихо поблескивая в рассеянном свете. Казалось, что река замерла, и только еле уловимый плеск выдавал её течение. Справа красовался Понте Веккьио, старый флорентийский мост с полукруглыми арками, с приближением рассвета отбрасывающими в воду все более четкие тени, и делающими из полукружья полноценный правильный круг. Франческа опустила в реку длинную рубашку Гуго, как вдруг заметила под сводами моста еле заметный зеленый свет. Она напрягла зрение. Бледно-зеленая дымка нарастала, потом произошла короткая вспышка, и к своему ужасу, Франческа увидела фигуру в темном плаще! Страх сковал все мышцы, глаза распахнулись от леденящего ужаса, но отвести взгляд было невозможно. Фигура в плаще двинулась, и направилась к лестнице моста, Франческа не заметила, как рубашка давно уплыла из её разжатых пальцев, да и до рубашки ли ей было теперь? Только сейчас она явственно различила, что там, под плащом на противоположном берегу Арно, женщина! Это было явно видно по фигуре и походке. Ведьма!

– Вееееддьмааа! – нечеловечески завопила Франческа. – Страаажжааа! Страаажжжааа! Хватайте ведьму!

Фигура на мосту резко обернулась и заметила орущую прачку. Франческа видела, как ведьма резко ускорила шаг и пропала из виду на другом берегу. Через минуту из-за домов выскочил Паоло со своим приятелем, в руках у обоих были обнаженные шпаги.

Мира скрылась в темноте переулка и осторожно выглянула из-за угла. Она видела, как к вопящей дуре подбежали вооруженные люди. Очевидно, городская стража, в этот утренний час больше было некому. Как же глупо! Стражники уже бежали к мосту, сейчас их с Мирой разделяла пара сотен метров, нужно было срочно что-то придумать! Попасться к ним в руки означало на сто процентов познакомиться со Святой Инквизицией. Объяснять, что значат цифры на ее руке, будет бесполезно, она понимала, что кончиться всё для неё может очень плохо. Мира почти год прожила в этом городе, правда через пять столетий, и ничего вокруг, разумеется, не узнавала. Она петляла по узким улочкам, не зная, куда бежит. Сердце бешено колотилось, и иногда казалось, что её обнаружат только по его безудержному стуку. Как назло, на улицах еще не было ни души, если сейчас ее заметят, она не сможет ни скрыться в толпе, ни спрятаться. Мира лихорадочно соображала… На этом берегу Арно расположен дворец Питти… И….. Сады Боболи! Конечно! В садах можно будет хотя бы ненадолго спрятаться и избавиться от плаща! Ни прачка, ни стражники не видели её лица! Позже она попросту смешается с толпой горожан! Мира обогнула еще несколько домов, голоса стражников, как ей казалось, звучали уже со всех сторон! Мысленно она молилась об одном – чтобы сады еще не были обнесены решеткой и оставались общественными. Еще один поворот, вот они! Живая изгородь, портики из песчаника и широкая, отсыпанная гранитной крошкой аллея, ведущая вглубь, к большому фонтану Нептуна. Внезапно в голову Миры пришла мысль, она оторвала от плаща лоскут, пробежала несколько шагов по аллее и бросила его под ноги, затем вернулась к живой изгороди, и с усилием протиснулась сквозь плотные ветви самшита. За изгородью она бросилась в противоположную сторону, пригнувшись, преодолела с полсотни метров и спустилась в низину, под кроны огромных каштанов. Здесь она забилась в самый темный угол, поросший высокой травой, пахнущей застоялой влагой, и замерла.

Так она провела следующий час, прислушиваясь сначала к голосам стражников, перекликающихся между собой, и, очевидно, прочёсывающих местность вокруг, к бряцанью их ножен о мостовую, к приближающимся и удаляющимся шагам. Наконец, все стихло.

Прошло еще около часа, и понемногу пространство начало заполняться совсем другими звуками. Недалеко пробили колокола церкви, где-то совсем рядом кололи дрова, проехала торговая повозка и заржал конь, подгоняемый возницей. Запахло свежим хлебом, дымом печей и жареным мясом. Город просыпался, стряхивая с себя дремоту раннего утра. Мира дождалась, пока пугавшая её тишина не уступит место будничной суете, и скинула с себя плащ. Платье, подаренное Якопо, сидело на ней превосходно!

Выходить из своего убежища было жутко. Казалось, что стоит ей показаться на аллее, её тут же схватят. Переборов страх, она выбралась из низины, и, осторожно оглядываясь, сделала несколько шагов. Вокруг горожане спешили по своим делам, никто не обратил на нее ни малейшего внимания. Мира успокоилась и вышла сначала на аллею, затем, повернув направо, слилась с пестрой флорентийской толпой и направилась к Понте Веккьио[61].

С «сыном Данаи», было всё более-менее ясно. Почему Шарль Леваль назвал его «победившим городские раздоры», она так и не поняла. Хейт куда-то исчез и не пришел накануне вечером, а Бажин ехидно прокомментировал этот факт тихой усмешкой и фразой «Я же говорил, что ему нельзя верить». Мира перелопатила кучу источников, посвященных и самой статуе, и её скандальному автору Челлини, и, конечно, истории этого периода Флоренции. Что же её ждет на площади? Скульптура установлена там, где она её и видела пятьсот лет спустя, рядом с «Давидом» Микеланджело, перед Палаццо Веккьио. Удивительно, но «Персей и Горгона» за пять сотен лет не переехала в музей, как тот же «Давид» или «Юдифь», а стоит на том же месте, куда и была поставлена. Бронза менее подвержена влиянию окружающей среды, нежели мрамор, поэтому решение городских властей выглядело логичным, и в двадцать первом веке на площади осмотреть можно только копии. Оригинал только один – «Персей». «…у ног сына моего…» Что это значит? Если понимать буквально, то следующий ключ должен быть где-то у постамента. Остальные варианты рассматривать следовало только в том случае, если этот окажется неверным.

Мост был еще совсем не такой, каким она привыкла его видеть. Коридора Вазари, соединяющего Палаццо Веккьио с Палаццо Питти, еще, разумеется, не было. «Золотым» этот мост станет через пару десятков лет, когда Козимо Медичи надоест вдыхать вонь мясных рядов, расположенных здесь, и он распорядится выгнать отсюда мясников, заменив их лавки ювелирными. Мира остановилась на середине и усмехнулась. Именно на этом месте спустя пять сотен лет будет установлен бронзовый бюст Бенвенутто Челлини, мастера, создавшего одну из самых знаменитых статуй города. Сейчас тут стояла огромная колода, мясники подвозили рубщику туши, и он, ловко орудуя огромным топором, разрубал крупные кости. Увидев Миру, он улыбнулся широким ртом, обнажив испорченные зубы:

– Доброе утро, сеньора! Осторожнее, не то я могу забрызгать ваше прекрасное платье!

Мира продолжила путь. Впереди уже показался знакомый силуэт колокольни Джотто и угол собора Дуомо, она свернула направо, в узкий и темный проулок. Пахло гнилью и жиром, Мира брезгливо прикрыла ладонью нос и ускорила шаг. За углом оказался большой рынок, вокруг торговали битой дичью, рыбой, овощами и мукой, молоком и гусиным салом, вином и сыром, копченым мясом и сеном. Ей пришлось погрузиться в этот крикливый гомон, продвигаться в толпе пришлось медленно, протискиваясь сквозь толпу горожан.

– …показался уж лучше этого уродливого Геркулеса! – выпучив глаза, торговец сеном спорил с соседом, что продавал живых гусей. Мира остановилась и прислушалась, сделав вид, что глазами ищет кого-то в толпе.

– Брось, Пьетро! Всем уже очевидно, что Бенвенутто отлил шедевр, – торговец скорчил гримасу уставшего от споров человека. – Сеньор Козимо побольше нашего понимает в этих делах, и уж если высокородные мужи посчитали статую достойной площади Сеньории, значит, так тому и быть!

– Алессандро, разве ж об этом речь? Ну и дурак же ты! – надулся Пьетро. – Я просто высказываю тебе свое мнение…

– Да кому интересно мнение торговца сеном? – расхохотался Алессандро. – Ты разбираешься в статуях, как я в охоте на носорогов! Ты мне третий день уже продуваешь уши об этом «Персее»! Я по горло сыт твоими идиотскими суждениями о вещах, в которых ты ни черта не смыслишь!

Мира задумалась. Какие три дня? Выходит, статуя уже стоит на площади? Она медленно двинулась дальше, опустив голову и страдая от начинавшей натирать ей ногу туфли. Все эти утренние гонки давали о себе знать. Скоро рынок остался за спиной, она повернула направо и вышла на большую флорентийскую площадь. Здесь она присела на небольшую скамейку и с наслаждением вытащила ногу из туфли. Со своего места она видела всё, что её сейчас интересовало.

Ни фонтана, ни знаменитого памятника Козимо Медичи еще не было и в помине, бледно-красная брусчатка мостовой разбита на ровные прямоугольники серыми линиями булыжника. Площадь окружали невысокие дома под черепичной крышей, они смотрели на Миру черными глазницами окон и распахнутыми ртами арочных входов, вокруг было совсем не многолюдно. К удивлению девушки, лишь пара десятков горожан хаотично спешили по своим делам, не обращая друг на друга ни малейшего внимания. Напротив нее огромным перевернутым топором с башней Арнольфо, походящей на рукоять этого самого топора, возвышался Палаццо Веккьио. Огромное здание, разделенное по всей высоте на три части тонкими карнизами, смотрело на площадь из-под «короны» последнего, зубчатого яруса со стрельчатыми арками и галереей перехода. Складывалось ощущение, что на площади располагается не дворец правителей, а средневековая цитадель, коей, в сущности, Палаццо Веккьио и являлся. На фоне его мрачных и тяжелых стен светлые статуи Давида и Геркулеса, знаменитейшие работы Микеланджело и Бандинелли, выглядели изящно и сразу же притягивали взгляд. Мира вспомнила глаза старика, рассказывающего о своей жизни в римской базилике, и грустно улыбнулась. Справа от Старого дворца располагалась нужная ей Лоджия деи Ланци, – угловая галерея, открытая с двух сторон, выполненная из того же камня, что и сам дворец, но в значительно более легком и современном стиле. Построенная арками, опирающимися на капители колонн, лоджия являла собой истинно ренессансное строение. Готические нервюры[62] трёх парусных сводов, расположенных внутри, Мира со своего места не видела, но прекрасно знала, как они выглядят. «Персей и Горгона» темным бронзовым силуэтом выделялась на фоне светлой стены лоджии, в левой арке. Вспомнилась Венеция. Как пусто было на ее улицах во время обедни! Мира решила дождаться часа, когда колокольни начнут свой перезвон. Тогда у нее будет время осмотреть постамент и саму статую. По её расчетам, колокола должны подать голос совсем скоро. Она размяла уставшие в туфлях ноги и вернулась к созерцанию лоджии. Справа от входа располагался античный лев, опирающийся передней лапой на шар. Через десяток лет Козимо Медичи закажет ему пару, заложив таким образом целую традицию, – копии этих львов разойдутся по миру и займут свои места в самых богатых дворцах, садах и особняках. В глубине лоджии уже возвышалась легендарная «Юдифь и Олоферн» Донателло, Мира видела еще две статуи, ей не знакомых. Лоджия, очевидно, только начала заполняться работами, и была непривычно просторна. На ступенях сидели несколько человек, было непривычно видеть живых людей там, где должны были стоять работы Джамболоньи, Пио Феди и Вакки.

Прошло не меньше получаса, когда Мира заметила, что площадь почти опустела. Огромные флорентийские часы на башне Арнольфо пробили полдень, и тут же со всех сторон понесся колокольный звон, гулко отражаясь от стен и мостовой. Он пронизывал каждый закоулок мелодичными переливами, постукиваниями маленьких бронзовых язычков, потом вдруг вступал большой колокол и последней заговорила колокольня Джотто – голос главного собора Флоренции. Мира наспех надела туфли и быстрыми шагами пересекла площадь Сеньории. Приблизившись к бронзовому Персею, сжимающему в вытянутой руке голову горгоны, она огляделась. На ступенях остался лишь нищий, который теперь истово молился, повернувшись к собору лицом и не обращавший на Миру никакого внимания, и несколько торговцев слева, в тени навеса скучавших у своих лавок.

Она оглядела статую, обойдя её кругом. Ничего. Поднялась на несколько ступеней лоджии и встала на цыпочки, осмотрев ноги Персея. Лишь обезглавленное тело медузы, бронзовые сандалии с крыльями и… опять ничего…. Оставался постамент, представляющий собой четырехстороннее арочное сооружение из белого каррарского мрамора с резными нишами, украшенными козлиными головами и мифическими фигурами. В четырех нишах располагались бронзовые статуэтки Меркурия, Паллады, Юпитера и Данаи с маленьким Персеем. Мира обошла постамент еще раз. Оглянувшись вокруг, она быстро сунула руку в нишу за спиной Паллады, ощупала каждый стык. Ничего. То же самое она проделала за спиной Данаи. С тем же результатом. На площади воцарилась мертвая, давящая тишина, как всегда случается после продолжительных громких звуков. В этой тишине за спиной Меркурия Мира нащупала грубый край толстого листа бумаги. Есть! Она быстрым движением вытащила его и вновь огляделась. Никто не заметил её поисков. Она сделала несколько медленных шагов назад и развернула лист. Он был чист.

Нищий, сгорбившийся в молитве, вдруг скинул грязный плащ, под которым оказался стеганый солдатский камзол и выхватил шпагу:

– Стой, женщина! Ты арестована!

Мира попятилась назад, но тут ворота Палаццо Веккьио распахнулись, и за ее спиной выросли еще два вооруженных человека, а в переулке галереи Уфицци показался четвёртый. Она была в ловушке. Человек, минуту назад прикидывающийся нищим, уже стоял перед ней. Он поднял глаза на окна дворца, Мира машинально перевела взгляд наверх. В проеме появился человек в черном бархатном камзоле с золотой массивной цепью, курчавая темная голова лежала на белоснежных брыжах[63], как на блюде. Лицо его было очерчено безупречной бородкой и выражало привычку к абсолютной и непререкаемой власти. Мира сразу узнала Козимо Первого Медичи, правителя Флоренции и главу самого могущественного семейства в Европе. Он еле заметно кивнул головой и отошел от окна вглубь комнаты. «Нищий» подтолкнул её к воротам дворца:

– Забирайте её и отведите внутрь. Сеньор скоро спустится и сам её допросит! Только обыщите как следует!

– В чём меня обвиняют?! – попыталась сопротивляться Мира, но один из стражников грубо схватил её за локоть, и ей пришлось замолчать.

– Тебе все расскажут там, – он кивнул на открытые ворота дворца. – И лучше бы тебе быть откровенной и честной!

Миру провели через внутренний двор, затем стражник в пестром камзоле, вооруженный огромной алебардой, распахнул дверь башни, и она увидела перед собой длинную лестницу, ведущую в подвал, освещенную факелами на стенах. Не дожидаясь, пока её пихнут в спину, и она переломает себе все кости, Мира осторожно спустилась. К ее удивлению, внизу было всего два помещения, отгороженных друг от друга решетками и расположенных друг напротив друга через широкий проход. Судя по инструментам, разложенным на столах, этот проход служил для пыток, при мысли о которых Миру пробрал ледяной холод. Её провели в одно из помещений, стражник как-то буднично запер решетку на огромных размеров замок, и тут же удалился. К удивлению Миры, несмотря на приказ «нищего», её никто так и не обыскал. Она огляделась. Низкий топчан с набитым соломой матрацем, грязный пол со следами сена и мышиного помета. В углу – деревянное ведро, в противоположном – небольшой столик и глиняный кувшин с водой. Мира быстро сдвинула рукав платья. «04-16-54 N». За четыре часа здесь с ней может случиться всё, что угодно. Нужно быть очень осторожной, иначе можно вернуться домой без ногтей, к примеру… или того хуже, пальцев… Интересно, почему лист оказался чистым? Опять какая-то тайнопись? Бесцветные чернила или еще что-то в этом роде? Но ведь её явно ждали… Почему? Что вообще происходит? Ноги начали нестерпимо ныть, Мира переборола чувство брезгливости и стащила матрац на пол, затем смахнула с топчана пыль и солому, забралась на него с босыми ногами и оперлась спиной на холодную каменную стену. Отчего-то вспомнилось детство. Время, когда в голове еще не сформировалась эта самая брезгливость, когда мы не чувствуем пыль на своих пальцах, и нас не настигает чувство неудобства от вспотевшего тела. Голова устала от хаотично скачущих мыслей, и Мира решила остановить эту скачку. Всё равно ответов не было. Нужно действовать по обстановке и решать проблемы по мере их поступления. Так всегда говорил отец. Мира не успела глотнуть горечи от своей утраты, потому как наверху послышался звук отпирания двери, затем тяжелые шаги нескольких пар мужских ног. Она напряглась и спустила с топчана ступни.

Первым появился слуга, поставивший на середину прохода мягкий стул с резными ножками и изящной спинкой. За ним вошел человек с каменным, бесстрастным лицом палача, который отпер замок, выволок сопротивляющуюся Миру из её камеры и, протащив за волосы через коридор, усадил на железный стул, стоящий в дальнем углу, который при входе в узилище Мира даже не заметила. Шею и запястья обхватили стальные обручи, она поняла, что если сопротивляться дальше, можно сделать только хуже. Нужно было только тянуть время. Когда её, наконец, оставил в покое этот страшный в своей грубой неумолимости персонаж, она увидела, что кресло напротив уже занято человеком, которого она час назад видела в окне. Козимо Медичи. Он со скучающим интересом наблюдал, как Мира пытается освободить руки и усмехнулся, когда она успокоилась, поняв, что прикована крепко.

– Кто ты? – он положил локоть на поручень и уперся подбородком в ладонь.

– Меня зовут Фаустина.

– Угу… Фаустина… Ты флорентийка?

– Нет, я приехала из Венеции, – осторожно начала игру Мира. – И я не понимаю, сеньор Медичи, почему я здесь.

– Так ты знаешь, кто я?

– Разве можно не знать великого Козимо Первого, правителя Флоренции и…

– Довольно! – поморщился Медичи. – Оставь лесть для кого-нибудь другого. Ты оскорбляешь ею мой разум. Что ты делала у лоджии?

– Я рассматривала статуи, только и всего. Особенно меня впечатлил бронзовый «Персей», поэтому я и задержалась у него дольше, чем у других статуй.

Козимо закатил зрачки и вздохнул. Затем в его глазах тонкой полоской засветился интерес, и Медичи задумчиво произнес:

– Чем же именно он тебя впечатлил?

Мира поняла, что наживка проглочена. Козимо тонко разбирался в искусстве, как и все Медичи патронировал многих художников, скульпторов и архитекторов, слава его рода и держалась на этом патронаже так же, как на деньгах и влиянии семейного банка. Совсем недавно он совершил несколько впечатляющих политических и военных ходов, которые позволили ему стать единоличным правителем Флоренции, и теперь настало время увековечить свою славу в бронзе. Во Флоренции так было принято. Так делали все его предшественники, и Козимо не был исключением из их достойного ряда.

– Прежде всего, размером. Никогда не видела статуи таких размеров, отлитых цельным куском. Это большое искусство! Затем, разумеется, меня поразили детали. Это, поистине, ювелирная проработка всех частей! Ну и композиция, конечно! Величественность позы и скрытый смысловой посыл…

– Ты знаешь Бенвенутто? – перебил её Медичи. – Или говорила с Вазари?

– Нет, я…

– Ты говоришь словами одного с интонациями другого, – расхохотался Козимо. Затем он резко сделался задумчивым и серьёзным. – Я расскажу тебе о ней, это будет небольшое отступление от нашего с тобой разговора.

Мира не поняла, к чему он клонит, но решила не переспрашивать, в создавшемся положении ее устраивало одно – время неумолимо шло.

– Как ты там сказала? «…скрытый смысловой посыл…»? – Он обернулся назад и кивнул слугам. К удивлению Миры, они тотчас остались одни. Козимо встал, прошелся вокруг прикованной девушки, и остановился у решетки, за которой совсем недавно она была заперта.

– Знаешь ли ты, что здесь когда-то давно сидел мой далекий предок, Козимо Старый? Он провел за решеткой несколько недель, и освободили его по личной просьбе папы. А вот там, – он указал на противоположную камеру, – там ждал своей казни Савонарола. Его сожгли на костре, прямо на площади. В этом городе часто лилась кровь… – Медичи медленно вернулся в кресло и продолжил:

– Флоренция не похожа на иные города. Здесь постоянно витает в воздухе дух республики… Вечная борьба за власть, не заметная глазу простолюдина. Мудрый политик никогда не станет сбрасывать со счетов городские улицы, только во Флоренции имеет значение, любит ли тебя толпа. К сожалению, это понимали не все, как например Пацци, задумавшие заговор против Лоренцо Великолепного и убившие его брата прямо в церкви во время мессы. Они недооценили толпу. А толпа обожала Лоренцо Медичи! Заговорщиков повесили прямо на ставнях этого дворца, – он поднял глаза к потолку, – и сделали это простые флорентийцы. Ни в одном городе Европы жители так не избалованы высоким искусством! Мои предки это начали, и именно семья Медичи достойна править! Править, не заигрывая с республиканскими идеями! Когда мой род в результате очередного заговора был изгнан из города, на площади появился «Давид», символ непокорности, свободолюбия и независимости. Статуя, олицетворяющая флорентийскую республику без Медичи! Да, делал её Микеланджело для собора, но решение попечительского совета было красноречивым – «Давид» занял свое место на площади Сеньории! Здесь всегда говорили на языке визуальных образов, таком понятном для всех вокруг! – Козимо помолчал, поворачивая на пальце кольцо с огромным рубином. – Восемнадцать лет Флоренция жила без Медичи… Пока сам народ не вернул нас из изгнания! И, вернувшись, мои предки продолжали дергать за те же струны, струны изменчивого мнения городских низов. Иначе невозможно объяснить появление рядом с «Давидом» второй статуи – «Геркулес и Какус». Людям нравится быть обманутыми, а когда ложь удобно ложится на твои желания, обманутым быть приятней вдвойне. Мы правим Флоренцией почти две сотни лет. Правим, формально не являясь королями, герцогами и императорами, – он усмехнулся и поднял на Миру глаза. – Я намерен положить этому конец. Но сначала нужен был визуальный образ, ведь я хорошо усвоил правила этого города. Так появилась идея «Персея и Горгоны». Ты знаешь историю Персея? – он насмешливо поднял брови.

– Да. Персей, сын бога Зевса и смертной Данаи, чтобы доказать своё божественное происхождение…. – Мира остановилась. Догадка пронзила её насквозь, и смысл начал приобретать очертания. Козимо был представителем боковой ветви рода Медичи, это она читала перед перемещением! Ему нужно было «доказать свое происхождение»! Свои права на правление городом! Можно ли было удачнее подобрать образ заказанной статуи? Пожалуй, что нет.

– Что же ты замолчала?

– …он отправляется за головой медузы Горгоны, мифического существа, при одном взгляде на которое, человек превращается в камень…

– Верно, – улыбнулся Козимо. – Статуя должна олицетворять сильного правителя! Персей, держащий отрубленную голову Горгоны, не смотрит на неё, ибо окаменеет! Я распорядился установить ее таким образом, чтобы и «Давид», и «Геркулес», эти символы республики, глядели именно на голову медузы, решительно отрубленную правителем!

– И они… «окаменели»… – прошептала шокированная Мира.

– Таким образом, я заявлял, что с пустыми декларациями покончено! Во Флоренции победила абсолютная власть! Голова Горгоны, символизирующей все прошлые городские раздоры, была отрублена!

Теперь становилась ясной и строчка «…у ног сына моего, победившего городские раздоры…» Интересно, Хейт бы рассказал то же самое?

– Разумеется, в городе это не всем понравилось, – продолжал Медичи. – В день установки и открытия статуи мне сообщили, что среди богатейших семей Флоренции опять зреет заговор. Они не хотят мириться с потерей власти, – он усмехнулся, и Мира видела, как сжались его кулаки. – Вчера городская стража заметила в ночной темноте человека. Он что-то прятал в постаменте. Когда его окликнули, он бросился бежать, до самого утра его пытались поймать, но он исчез. В постаменте он оставил вот это, – Козимо достал из рукава сложенный лист бумаги и поднял его двумя пальцами. Мира впилась глазами в листок. – Сегодня за этим посланием пришла ты. Но я распорядился оставить на его месте пустой лист, – он сжал скулы, и лицо его стало жутковатым.

Руки и голова Миры были скованы, она не могла посмотреть, сколько времени у нее осталось, и молила об одном – чтобы никто не увидел на ее руке светящихся цифр. Узнать, что же написано на листке бумаги, который Медичи вертел в пальцах, было необходимо именно в этот раз. Другого шанса у нее не будет. Ловушка, устроенная на площади, будет её ждать всегда, сколько бы она не пыталась переместиться.

– На кого ты работаешь? Мне нужно имя.

– Я не понимаю, о чём речь, я просто смотрела на статуи… – Мира лихорадочно соображала, как дальше строить разговор.

Козимо устало вздохнул и поднялся с кресла, затем подошел почти вплотную и посмотрел ей прямо в глаза.

– Ты молода и красива. Видит Бог, я не хочу портить твое тело железом и огнем, отдавать его на потеху слугам, но если ты будешь упорствовать, ты не оставишь мне выбора! – Козимо отошел в сторону и сбросил со стола грязноватое тканое полотно, покрытое засохшими и красноречивыми бурыми пятнами. Под ним оказалось огромное количество инструментов, от которых колени Миры начали неконтролируемо трястись. Медичи заметил это и усмехнулся.

– Знаешь, что это? – он поднял со стола металлический предмет, похожий на обыкновенное ведро. Мира покачала головой. Спина давно уже покрылась противной испариной. – Гастон, флорентийский палач, наденет тебе это на голову, – он расстегнул застежку, и «ведро» разделилось надвое. Мира увидела, что в верхней его части есть зарешеченное отверстие. – Затем в эту нору, – Козимо сдвинул решетку, – он запустит голодную крысу… Не вынуждай меня отдавать ему этот приказ, Фаустина! Я хочу знать, кто такой Рено Купе де Вилль, какое поручение он выполняет во Флоренции, и где его искать?

– Мне нужно увидеть, что было написано в письме, – Мира с трудом проглотила слюну, в глазах её стояли слёзы. Что отвечать на вопрос Медичи она не имела никакого понятия. Какой еще де Вилль? Козимо Медичи враждовал с семейством Строцци, это единственное, что она отчетливо помнила.

Козимо медленно подошел и развернул перед её глазами лист.

Renault Coupe De Ville.

Nascosto alla vista in profondità.[64]

XIV.IV.MCMXII.

– Итак? – он вопросительно поднял брови.

– Я должна встретиться с ним завтра на рассвете у баптистерия Сан-Джованни.

– Кто он, этот Рено?

– Я с ним не знакома, он человек, близкий к семейству Строцци. – Мира понимала, что несет какую-то чушь, но остановиться значило проиграть.

– Строцци?! – выпучил глаза Козимо. – Опять проклятые Строцци… Но они же изгнаны из города!

– Рено Де Вилль должен был установить связь с семействами, согласными поддержать заговор. Завтра он скажет мне день, в который они выступят.

Козимо нервно мерил шагами пространство, наконец, остановился у решетки и долго молчал.

– Кто тебя послал? Строцци?

– Да, я должна отвезти сведения ему.

– Кто из них всё это затеял? Пьеро? Или его сын Филиппо? Я знал, что этим закончится!

– Филиппо. Но и Пьеро обо всем извещен.

– Ты получала распоряжения от Филиппо лично?! – Козимо сверкнул глазами, плюхнулся в кресло и обхватил голову руками. – Сколько у них солдат?

– Я не знаю, сеньор. Мы встречались с Филиппо тайно, в особняке под Сиенной.

– А что значит – «скрытый от глаз в глубине»?

– Это слова, по которым Рено должен узнать меня, – бессовестно врала Мира, но, к её удивлению, не испытывала при этом ни малейших угрызений совести.

– Подготовился, значит… Подлец! Мне говорили, что он не достоин снисхождения… Только верёвки! – Медичи вертел в руках лист. – А что за цифры внизу? Похожи на дату, если бы не абсурдный год – тысяча девятьсот двенадцатый…

– Это не дата, сеньор. Это числовой шифр, разгадку которого знает только Де Вилль.

Козимо потер ладонью подбородок.

– Ты мне всё рассказала? Ничего не утаила?

– Всё, сеньор…

– Гастон! – крикнул Медичи. Мира вздрогнула от неожиданности. Послышались торопливые шаги на лестнице и тот же человек с мертвым лицом, что тащил её за волосы по коридору, предстал перед Козимо. Тот кивнул головой, и Гастон уверенными шагами прошел к столу. Мира видела, как он ловко расстегнул застежки и одним махом надел ей на голову металлическое «ведро». Она не успела ничего понять, как застежки были застегнуты. Гастон открыл сверху зарешеченное отверстие, и её сердце упало от леденящего ужаса.

– Мне жаль, что ты не захотела говорить правды, – услышала она голос Козимо.

– Я все рассказала, сеньор! – закричала она и сама не узнала своего голоса. – Ради Бога не делайте этого!

– Дело в том, что Филиппо Строцци слишком мал, чтобы плести против меня интриги. Ему всего два года, – рассмеялся Медичи. – Я тебя предупреждал, чтобы ты не смела лгать!

Мира услышала самый противный в мире звук – писк испуганной крысы, и не могла поверить в то, что сейчас произойдет. Она дернулась всем телом, но руки и шея были закреплены, а потому все её усилия оказались тщетны. Гастон молча поднес клетку с огромной крысой к верху «ведра», приоткрыл дверцу, и вытряхнул испуганное животное внутрь. Крыса плюхнулась на голову Мире, и едва она коснулась её темных волос, мрак подземелья озарила зеленая вспышка, от которой Гастон и Козимо закрыли лица руками. Раздался грохот упавшего на пол «ведра» и писк голодной крысы, метнувшейся в кучу соломы.