Архонт северных врат

ГЛАВА 24.

Наши дни. Санкт Петербург.

День выдался на удивление солнечным, хотя все прошедшие были очень обманчивы. С самого утра мог стучать по подоконнику дождь, потом вдруг прекращаясь, и до самого вечера было ясно. Могло быть и с точностью наоборот. Хейта сначала это порядком раздражало, затем он нашел это необычным, теперь же получал от такой переменчивой погоды удовольствие. Груз последних недель спал с плеч, его ночное приключение в особняке и эта девушка, так разумно разрешившая сложную и неоднозначную ситуацию с его, Хейта, проникновением в чужую собственность, – всё это стало пиковой точкой, апогеем, после которого он принял непростое решение. На весы упало всё – его чрезмерная усталость от вечных метаний из Флоренции в Монтекассино, утомительные перемещения за вещами, интересующими Ватикан, невыносимая рожа кардинала, с её вечным лицемерным и благонравным видом. Хейт устал. Пик его эмоционального напряжения пришелся на тот злосчастный выстрел в замке и осознание того, что Врата теперь для него закрыты. Эта роковая дисквалификация, рухнувшая на него так нежданно и так безжалостно, самым удивительным образом заставила посмотреть на своё существование под совершенно другим углом. По какой-то странной инерции он еще катился по колее привычной жизни, думал, как ему выйти на человека, лишившего его долгожданного ключа к разгадке «Деятеля», перебирал в голове варианты возвращения доступа к Вратам, прикидывал шансы на успех, но в глубине, где-то внутри себя, он чувствовал нарастающее желание закончить эту бесконечную гонку. Точку в его размышлениях поставил второй выстрел, там, в Стамбуле. Кардинал Фурье, много лет будучи Хейту неприятным, превратился в человека, вызывающего отвращение. Леваль всегда терпеть не мог никакого насилия, искренне верил в превосходство разума над грубой силой, и тем больнее для него оказалось убийство Олега, человека, виновного лишь в том, что судьба распорядилась сделать его Архонтом, избранным для чего-то большего. Словно многолетняя пелена спала с глаз Хейта в тот вечер. Он вдруг ясно ощутил, что в делах, непосредственным участником которых он является, ставки чрезвычайно высоки. В ночь, когда он пришел в себя связанным, с залепленным липкой лентой ртом, Хейт мысленно был готов к смерти. Еще слишком свежа в памяти была картина мертвого тела Олега, упакованного в черный пластиковый мешок. Такой исход был, по его мнению, чрезвычайно логичен и находился строго в канве происходящих событий. Тем не менее, ему не только оставили жизнь, его освободили, и этот факт ментально сближал его с этой девушкой… Мира, кажется? «Неприятие насилия, основанное на убежденности в превосходстве разума над силой». Звучит патетично, но в этом случае вполне уместна патетика. Тем утром он решил, что по мере сил поучаствует в её поисках. А еще он решил, что больше не работает на Ватикан. Тогда же он вставил в смартфон новую сим-карту, купленную в аэропорту, и тут же набрал кардинала Фурье.

– Алло!

– Здравствуйте, падре! Это Леваль.

– Здравствуй, Хейт. Ты куда пропал? – В голосе Фурье слышалось раздражение.

– Был занят. Я в России.

– Ты нашел что-нибудь?

– Нет, падре. Я звоню сказать, что прекращаю поиски и больше не работаю на вас.

Фурье помолчал.

– Хейт, ты хорошо подумал?

– Да, святой отец. Я устал. Я просто хочу жить жизнью обычного человека. Преподавать в Академии, возможно, завести семью, в выходные…

– Хейт! – Перебил его кардинал. – Ты уверен, что понимаешь последствия своего решения?! Это твоё последнее слово?

– Да, падре. Это моё последнее слово.

Фурье повесил трубку.

Воспоминание об этом разговоре и сейчас неприятно царапало Хейта, а потому он предпочёл отогнать его, насладившись утренней прогулкой. Петербург удивил Леваля чистотой улиц, фасадами домов, не тронутыми безобразными граффити, как на улицах его родной Италии, обилием кофеен с превосходной свежей выпечкой и вкуснейшим кофе. Сегодня он решил посвятить день осмотру русского храма. Он не мог выговорить его название, но помнил рассказ о нем своего друга, Паоло, преподавателя кафедры архитектуры. Паоло был странным и замкнутым человеком, дружил в Академии с одним лишь Хейтом, и одному Богу известно, почему. Странности в его поведении не отворачивали, а почему-то, наоборот, притягивали Леваля. К примеру, когда к Паоло в дверь звонили, он надевал верхнюю одежду и шел открывать. Если гость был для него нежелательным, Паоло говорил, что как раз собирался уходить. Когда же к нему заглядывал Хейт, чудак радостно сообщал, что только вернулся, и еще не успел раздеться. На взгляд Хейта, это было удивительно умно. В прошлом году Паоло провел отпуск в России и привез во Флоренцию уйму впечатлений. Хейт тогда со снисхождением слушал эти диферамбы, но рассказ об одном храме запомнил. Паоло рассказывал о нем, как об одном из удивительнейших образцов русской церковной архитектуры. На итальянском его название звучало как что-то вроде «Базилика Иисуса на крови». Поиск Гугла подкидывал красочные фото церкви с купольной крышей, раскрашенной как рождественская игрушка, и Хейт решил, что посмотреть на неё вживую будет интересно. Судя по карте, цель его утренней прогулки должна была появиться за поворотом. Он медленно добрел до конца проулка и уперся в ограждение канала, повернул голову и удивленно присвистнул. Картина была величественной! Небольшой канал, облицованный гранитом, уходил вдаль ровным геометрическим рукавом, открывая глубокую перспективу. Ритм задавали чугунные перила, подчеркивающие строгость композиции, в глубине которой открывался великолепный девятикупольный собор красного кирпича, выполненный в русском стиле. Хейт с удивлением подумал, что собор очень похож на знаменитый московский, расположенный на Красной площади, и прочно занимавший в его голове место визитной карточки России, наряду с башнями Кремля. Луковичные купола, согласно православной традиции, символизировали стремление Человека, его помыслов, ввысь, то есть к Богу. Леваль, разумеется, об этом читал, но видеть приходилось впервые. Сам он склонялся к мнению, что такая форма купола появилась за счет смешения культур и огромного влияния Востока на формирование традиций архитектуры этой огромной страны.

Он уже подходил к храму, намереваясь осмотреть его внутри, когда услышал, как звонит телефон. Номер знала лишь Мира и со вчерашнего дня кардинал Фурье. Номер был незнаком.

– Алло.

– Здравствуйте, сеньор Леваль. Это Мира.

– Добрый день! Я узнал. – Хейт улыбнулся. Значит, все же он ей нужен. – Вы можете звать меня Хейт.

– Вы были правы, Хейт. Мне необходима ваша помощь.

– Я вас слушаю.

– Я достала послание от вашего деда. Оно действительно содержит следующий ключ. И я…

– И вы не можете его разгадать. – Закончил за Миру Леваль.

– Да, это так.

– Мои условия не изменились, Мира. Я хочу участвовать в поисках.

– Какие у меня гарантии, что вы сможете мне помочь?

Она нравилась ему всё больше. Молода, но так безупречно умеет выделять важное и мыслить рационально.

– Пришлите мне фото ключа, я посмотрю, и если сумею понять, о чем речь, перезвоню. Имейте ввиду, я поделюсь с вами своими соображениями только в случае, если буду в деле.

– Хорошо.

Она повесила трубку, и нервы Хейта натянулись, как струны на мандолине бродячего музыканта. Он смотрел на экран и напряженно ждал. Полминуты, прошедшие после их разговора, показались ему вечностью. Наконец, телефон оборвал его мучения коротким сигналом. Леваль тут же открыл полученное фото.

Vi himpo evaoza efopo!

Miaao hsvs hippi tosmmi

Neo civzeas rip zirs hippe Civmori avozai

Pbgi ho abaad poae! Evaoae gio vi!

II/V/MDLIV VENICE

Он расхохотался так громко, что на него стали оглядываться прохожие.

– Mi scusi, signori[49], – он театрально поклонился молодому человеку, пытавшемуся сделать селфи на фоне храма.

Дед знал толк в ребусах и загадках, которые мог разгадать лишь один человек. Мама. Или два. Мама и сам Хейт. Когда она была маленькой, пожаловалась отцу, что мальчишки читают её письма, которые она пишет Баббо Натале[50] к Рождеству. Отец придумал специальный шифр, которым маленькая Мари стала засекречивать свои письма. Мальчишки быстро потеряли к ним интерес, а Мари, повзрослев, научила этому шифру и своего сына Хейта. Он набрал номер Миры.

– Я посмотрел и знаю, как это расшифровать.

– Хорошо. Когда вы сможете прийти?

Хейт посмотрел на часы.

– Я буду у вас в полдень.

– Договорились.

На колокольне собора зазвонили колокола, разливая чистые, переливчатые звуки над проснувшимся городом. В воздухе пахло липами, и цветущим жасмином, по каналу тихо прошел прогулочный катер. Леваль поднял голову и посмотрел в ясное голубое небо.

– Grazie mamma![51]

Миру он застал выходящей из дома. В открывшуюся дверь были слышны звуки перфоратора, очевидно, в особняке шли какие-то строительные работы.

– Здравствуйте, Хейт! Я как раз собиралась вам звонить. У меня очень шумно, давайте пройдем в кофейню, тут рядом, за углом? – предложила она.

– С удовольствием выпью чашечку, – кивнул Леваль.

Пока они шли по улице, Леваль в очередной раз восхитился правильными чертами её лица и глубокими, умными глазами. Сегодня на Мире было кремовое платье, выгодно подчеркивающее прекрасную фигуру и неброский, со вкусом нанесенный макияж. Веки чуть припухли, она то ли спала сегодня допоздна, то ли плакала, но эта припухлость её отнюдь не портила, скорее, наоборот, делала лицо менее строгим и более живым. Хейт про себя отметил, что на его родине женщины так, к сожалению, больше не одеваются. Неброские цвета, майки, худи, джинсы и оверсайзы… В России всё обстояло иначе. За последние несколько дней он потерял счет девушкам, которые хоть сейчас могли бы сняться в каком-нибудь фильме, причем они встречались ему прямо посреди улицы, вызывая в нем непроизвольное цоканье языком и восхищенную улыбку ценителя.

Кофейня, действительно, оказалась совсем рядом. Они расположились за столиком у окна и заказали кофе.

– Прежде, чем мы начнем, я хотела бы прояснить нашу договорённость, – начала Мира. – Каким образом вы желаете участвовать в поисках?

Хейт ждал этого вопроса, поэтому ответил, не раздумывая.

– Вы предоставляете мне все данные, которые получаете, ничего не утаивая. Я, разумеется, делюсь с вами всеми предположениями, версиями и догадками. Вы со мной – своими. Это джентльменское соглашение, основанное на доверии. Большего я не прошу, на меньшее не согласен.

– Что-ж, предельно просто. Меня устраивает.

– Кто тот человек, который….

– Он мой помощник. Он посвящен во все дела. Его зовут Дмитрий, думаю, вы поладите.

– Итак? – Хейт вопросительно поднял брови.

– Мы договорились, – Мира протянула ему руку, и они скрепили договор рукопожатием.

Принесли кофе. Хейт с удовольствием сделал глоток, прищурив левый, зеленый глаз.

– То, что вы мне прислали, есть шифр. Он, можно сказать, наш семейный, в некотором роде. Принцип прост, нужно взять итальянский алфавит, и каждую букву, написанную в послании, заменить на четвертую по счету, после нужной. Получится нелепица, вроде нашего письма. К примеру, «а» превратится в «е», и так далее. У нас на руках уже зашифрованное послание, стало быть, нам нужно заменить буквы в обратном порядке, минус четыре. Таким образом, буква «а» из зашифрованного текста превращается в «т». Вот, посмотрите, я в такси успел все сделать. – Он протянул Мире листок.

Король художников искусных!

Златыми струями дождей

Пролил ты в лоно девы грустной

Всей жизни свет! Художник королей!

2.05.1554. Венеция

– И что это значит? – Мира непонимающе уставилась на Леваля. – Теперь нам нужно найти поэта, написавшего эти строки?

– Думаю, разгадка кроется в самом тексте, – улыбнулся Леваль, сделал еще глоток кофе, оказавшегося на удивление вкусным, и прищурил один глаз. – Посмотрите внимательно, нам дано место и время – Венеция, второе мая тысяча пятьсот пятьдесят четвертого.

– Угу, – кивнула Мира.

– Осталось узнать, что за предмет необходимо искать…. «Король художников, художник королей». Так называли….

– Тициана! – прошептала удивленно Мира. – «Златые струи дождей..»…… «пролил в лоно»….. Это же «Даная»! Тициановская «Даная»! – Глаза девушки горели торжеством.

– Думаю, мы нашли ответ, – улыбнулся Хейт. Он разгадал это послание еще в такси. Легенда о Данае, возлюбленной Зевса, спрятанной отцом в медной башне. Сюжет, часто вдохновлявший художников прошлого. Зевс обратился золотым дождем и пролился на Данаю, она приняла его в свое лоно и даже родила потом сына.

– Тициан написал их несколько. До наших дней сохранилось целых пять. Думаю, вам придется искать в Венеции одну из них, – Леваль задумчиво потер щеку и задал себе вопрос, хотел бы он отправиться туда вместо Миры? Пожалуй, что и нет. Во-первых, он не раз уже бывал в Венеции, он перемещался туда в разное время и не считал шестнадцатый век лучшим временем этого города. Во-вторых… Да и к черту во-вторых, можно было ограничиться и первым. Не хочется, да и всё тут.

– Я вчера всю голову сломала над этим письмом, – Мира, наконец, тоже принялась за капучино. – Я даже не поняла, на каком это языке. Кстати, а почему именно четыре?

– Что «четыре»? – не понял Леваль.

– Ну, на четыре буквы сдвиг в шифре.

– Шифр придумал мой дед, Шарль Леваль. Он был Архонтом Южных врат и погиб во время Второй мировой в Монтекассино. Дед считал эту цифру символом завершенности и гармонии, четыре стихии, четыре стороны света и всё такое…

– Жалеете, что не можете больше перемещаться? – неожиданно для себя самой спросила Мира.

– Уже нет. Когда всё закончится, я уеду домой, во Флоренцию. Буду преподавать в Академии, и рассказывать студентам об искусстве.

Прогремел гром и через секунду первые крупные капли дождя упали на асфальт. Спустя минуту, на улице хлестал сумасшедший ливень, весело выбивающий из луж озорные брызги.

– Что?! Опять дождь? – Хейт закатил глаза, и они с Мирой рассмеялись.