Архонт северных врат

ГЛАВА 21.

Наши дни. Нью – Йорк, США.

Берестов поставил на пол тяжелый чемодан и сел в кресло перевести дух. Номер отеля располагался на двадцать шестом этаже огромного здания, и теперь, сидя в двух метрах от огромного панорамного окна, можно было, наконец, расслабиться. За стеклом открывался впечатляющий вид огромного города, символично устремляющегося вверх пальцами небоскрёбов. Город свободы, процветания и открывающихся возможностей. Город-мечта. Формулировка заезженная, но для Романа Сергеевича так оно и было. Тот роковой приступ на дороге близ замка тамплиеров, и последующий за этим приступом выстрел, изменил его жизнь раз и навсегда. Закончился калейдоскоп удивительных путешествий, воплощения самых невероятных желаний и соприкосновения с ярчайшими событиями в мировой истории.

Случайные продажи добытых им предметов искусства приносили ему неплохие деньги, но он сильно рисковал. Впрочем, само время благосклонно относилось к рискующим. В начале двухтысячных он начал чувствовать, что на горизонте появляются сложности. Государство, распавшееся на куски десять лет назад, начало собираться, сформировываться в новую, пока еще непонятную, но набирающую силу субстанцию. Операции, еще несколько лет назад до которых никому не было дела, понемногу начали контролироваться, часто у правоохранителей стали возникать вопросы, которые раньше ему никто не задавал. Конечно, он их решал по старинке, иногда делясь пухлыми конвертами с обитателями высоких кабинетов, иногда жертвуя приличные суммы на благотворительные проекты, и, в конце концов, вынужден был стать одним из главных консультантов полиции по вопросам искусства, живописи и антиквариата.

Уже тогда Берестов всерьез подумывал об эмиграции. Нью Йорк был его давней и настоящей любовью, поэтому Роман Сергеевич решил во что бы то ни стало перебраться поближе к Гудзону, Центральному парку и Манхэттену. В этот момент и появился в его жизни Фарук Халид. Они познакомились при продаже Берестовым двух гравюр Берхема, Халид прилетел в Питер, выкупил гравюры и вернулся в Париж, но спустя несколько дней позвонил и попросил о встрече. Она оказалась поистине судьбоносной. Берестов взял на себя обязательства по поиску редких или же утраченных предметов, Халид – по их выкупу для частных коллекций всего мира. Такое взаимовыгодное сотрудничество продолжалось три года, затем Халид поинтересовался, не желает ли Берестов стать гражданином США и продолжить работу за океаном? По понятным причинам, уехать из Петербурга Берестов не мог, но вполне ясно обозначил, что в будущем с удовольствием бы стал американским подданным. Халид пообещал, что используя связи в Государственном Департаменте, всё устроит. Спустя время, Берестов, к своему удивлению, обнаружил значительную часть проданных Халиду предметов в каталогах Нью Йоркского музея Метрополитен. Очевидно, что без участия самых высокопоставленных лиц, о которых можно было только догадываться, без подделки экспортных лицензий и еще кучи документов, включение всех этих предметов в экспозицию одного из ведущих музеев мира было бы невозможно.

Год назад Халид прислал список артефактов, которые интересовали его в первую очередь. Разумеется, Берестов мог достать их все, но это было слишком опасно, и породило бы ряд очень неудобных вопросов. Роман Сергеевич осторожно пообещал «попробовать». Несколько пунктов из списка он передал Халиду в течение восьми месяцев, и в один из дней получил сообщение, что решение о предоставлении гражданства господам Берестову Роману, Берестову Олегу и Гуровой Мире принято. Халид тогда позвонил ему по видеосвязи и продемонстрировал паспорта. Оставалось получить и передать один лот – «Портрет молодого человека».

Как же не вовремя всё получилось! И глупое задержание Халида во Франции, и этот дурацкий выстрел… Слава Богу, что в конце концов всё обошлось. Берестов достал телефон и набрал номер. Соединение установилось, в трубке прозвучали три гудка и Роман Сергеевич услышал знакомый голос:

– Алло.

– Здравствуй, Халид!

– О, Роман, мой друг! Ты уже здесь?

– Да, прилетел час назад. В Нью Йорке.

– Отлично! Как всё прошло? Было немного нервно, да? – он хохотнул в трубку. – Я сейчас в Лос-Анджелесе, приглашаю тебя в гости! Надо отпраздновать моё освобождение и твой побег! – он опять рассмеялся.

– Я…

– Ни о чем не беспокойся, мой помощник вышлет тебе билет на ближайший рейс. Завтра мы выйдем на моей яхте в море, я тебя приглашаю! Обсудим все дела, заберешь паспорта, отдохнешь и развеешься! Здесь прекрасная погода! Погостишь у меня недельку!

– Хорошо, – улыбнулся, наконец, Берестов.

– Ну и отлично! В аэропорту тебя встретят, отплываем из Марина-дель-Рей! Это будет незабываемо, обещаю! Только моя команда, ты, я и паруса! До встречи, друг мой!

– Пока!

Чёртов балагур! Все неприятности с него, как с гуся вода! А может, так и надо относиться к жизни? Да и чего ему волноваться, живет у моря, имеет дома в нескольких странах, да и паспортов, как у зайца теремов. Нужно позитивнее смотреть на жизнь! Оставалось дело, которое Берестов откладывал уже два дня. Пора позвонить детям. Предстоящее тяжелое объяснение камнем давило на плечи и он никак не мог заставить себя набрать номер Олега. Берестов поднялся из кресла и прошел в ванную, включил воду и долго умывался, окатывая лицо ледяной водой, затем вытерся белоснежным полотенцем и вернулся в комнату. Едва номер был набран, Роман Сергеевич услышал сообщение оператора – «абонент временно недоступен». Он набрал Миру и включил видеосвязь. На этот раз гудков было семь, затем включилась камера, и Берестов увидел дочь. Взволнованная, она смотрела в камеру, сидя в его кабинете за столом.

– Привет, Мирочка!

– Привет, пап! Ты где?! Ну, нельзя же так!

– Я в Нью Йорке… Я все тебе сейчас объясню, Олега набирал, да он не на связи…

– Он пропал…

– …поэтому тебе… Что?! Как пропал?

– Он улетел в Стамбул и больше не на связи. – Мира молчала, и Берестов понимал, что она ждет его объяснений.

– Мира, мне нужно было срочно уехать.

– Ты соврал нам. – Мира отстранилась от экрана, и Берестов увидел, как слезы брызнули из её глаз. – Точнее, ты нам всегда врал. И про кредиты, и про залог, и про моего отца…

– Мира, я…

– Олег погиб из-за тебя. Ты ничего не знаешь о том, что произошло за последние дни, так я тебе расскажу! – она вытерла слезы. – Олег улетел в Стамбул на встречу с человеком, с которым ты договорился о продаже. Он пропал, а я обнаружила, что теперь я – Архонт. «Созерцатель» светит мне зеленым светом. Ты понимаешь, что это значит?!

Берестов покрылся холодной испариной.

– Олег мертв, иначе Врата не пустили бы меня в девяносто четвертый, – продолжала Мира. – Да, я была там, в гостинице Космос. В то время, когда ты столкнул с крыши своего друга. И я знаю, о чем вы говорили за столиком в ресторане… Я твоя родная дочь, отец. Я не понимаю только одного – зачем? Зачем ты врал мне всю жизнь? Зачем убил его? Зачем врал нам с Олегом про залог и всё остальное? Как ты мог? – Она больше не сдерживалась, и разрыдалась громко, по-бабьи. Никогда Берестов не видел Миру такой, сердце его сжалось, и по щеке покатилась слеза.

– Мирочка, это ничего не меняет… Я всю жизнь любил тебя и делал всё, чтобы ты была счастлива… А Гуров… Это был спившийся дурак… Мы с Ольгой, твоей матерью, полюбили друг друга с первого взгляда. Так уж вышло, что она была уже замужем, а я женат, у меня был Олег… – При упоминании сына слёзы с новой силой покатились по щекам старика. – Гуров знал о Вратах. Мы обнаружили их вместе при осмотре дома. В тот вечер он как обычно напился и там, на крыше, сказал, что нужно сообщить о Вратах властям. Этот алкоголик был убежденным коммунистом, жалевшим, что развалилась страна и, привычная ему, система. Он не понял изменений. А я не мог допустить, чтобы он это сделал. Я не мог так глупо упустить шанс изменить всю свою жизнь. – Берестов вздохнул и вытер слезы ладонью. – Ольга неожиданно умерла, когда ты была совсем крошкой. Тромб… А я не мог позволить, чтобы ты попала в детский дом. Мама Олега тогда всё поняла, и бросила нас. Это был самый трудный период моей жизни… С удочерением тогда возникли сложности, мне позволили лишь быть опекуном, а потом… потом это стало для меня безразличным, всё потихоньку уладилось и нормализовалось.

– Зачем ты обманул нас с залогом и кредитами? Боялся, что Олег не согласится достать картину? – Вдруг догадалась Мира.

– Да. Всё пошло не так, как должно было. Картина была последним условием. Я давно договорился, что мы все уедем сюда, в Нью Йорк… У меня есть деньги, много денег! Мы начнем новую жизнь в нормальной стране…

– Олега нет, – тихо прошептала Мира. – Это ты виноват! Ты нас спросил?! Хотим ли мы этой «новой жизни» в «нормальной» стране? Я тебе отвечу. Я никуда не поеду. Мне нравится «эта» страна. Мне нравится моя работа, я люблю этот город… Да, здесь много проблем, которых нет «там», но мне здесь комфортно. Думаю, то же самое ты услышал бы и от Олега…

– Всё пошло не так… – вновь повторил Берестов. Он задумчиво опустил голову, и голос его стал тихим. – Знаешь, всю свою жизнь я был одинок. Скажу больше, с определенного возраста я стал упиваться своим одиночеством. Оно казалось мне свободой, независимостью и счастьем. Я находил упоение в предметах искусства, жил размышлениями о прошлом, о прекрасном и светлом. Сейчас, глядя на заполняющее всё вокруг жлобство, безвкусицу, хамство, пафос, мне хочется остановиться и кричать: «Люди! Остановитесь! Почитайте! Ну, почитайте же уже хоть что-нибудь! Послушайте хорошую музыку! Обратите внимание на великие полотна! Становитесь лучше!» Но, думаю, мой голос утонет в гомоне толпы, его не услышат из-за наушников, рекламных объявлений, бесконечных радио-шоу. Меня не заметят люди, поглощенные соцсетями, мессенджерами и просмотром роликов в сети. Отупевшее от сытости и зацикленности на себе стадо, путающее Обаму с Алабамой и марципан с Тицианом. Наследники великого прошлого, спустившие его в унитаз и кричащие теперь о своем к нему причастности! Я даже вывел для себя понятие русской ментальности. Это белоснежное полотенце, висящее на ржавом гвозде в холодном сарае! Это гениальный Чайковский, звучащий из дребезжащих динамиков… – Берестов поднял глаза и вздохнул, подперев рукой подбородок. – Недавно я понял, что неправильно вас воспитывал. Вы тоже будете одиноки и несчастны. Мне не надо было пробуждать в вас этот огонь и вкус к прекрасному. Мне следовало оградить вас с Олегом от своих интересов, нужно было ходить на Человека-паука в кинотеатр и брать вам попкорн, по выходным посещать Макдональдс и покупать билеты на концерт каких-нибудь молодежных поп-групп. Сейчас бы вы балдели под какой-нибудь незамысловатый рэп, смотрели по вечерам стендапы по телевизору, по выходным встречались с друзьями в баре на Большой конюшенной, и жили бы полной жизнью, которой живет вся наша несчастная страна. Страна, пустившая по ветру образование, занявшаяся оскотиниванием населения посредством сети и телевизора. Страна превратилась в бесконечные шоу…

– Не кажется ли тебе странным, – перебила его Мира, – говорить об этом, сидя в Нью Йорке, в стране, откуда и приплыли к нам эти самые «шоу»? Ты просто эгоист, решивший всё за нас. Ты думаешь, в Нью Йорке, Бостоне, Мадриде или Амстердаме всё по-другому? Ты сбежал не из страны, ты бежишь от себя самого! И, думаю, твой спешный отъезд не связан с твоими убеждениями о мелкоте и несостоятельности окружающей действительности, – съязвила Мира. – Признайся, ведь ты бежал от полиции? Тебя ищут? – Мира вопросительно подняла брови.

Берестов нахмурился и тяжело вздохнул.

– Да, это так. При обыске в квартире моего дилера был изъят компьютер, в котором он хранил данные по своим операциям. Там были все наши с ним сделки. Перед самым вылетом в Москву он сообщил мне об этом, и я вынужденно покинул страну, – Берестов нервно закурил.

– И что же теперь? Ты думаешь, тебя не экстрадируют?

– Я очень много сделал для главного музея этой страны. И теперь я – гражданин США. Как и ты, нам выдали паспорта, завтра они будут у меня.

– Господи, во что ты ввязался? – Мира устало закрыла лицо руками. – Ты совсем запутался, отец…

– Так ты не приедешь? – Берестов опустошенно смотрел в экран.

– Нет, прости.

– Будешь искать этот камень?

– А ты бы не стал?

– Ты поняла, где начать?

– Да. Письмо указывает на статую Моисея в Сан-Пьетро-ин-Винколи. Дата римскими цифрами внизу – двенадцатое ноября тысяча пятьсот сорок пятого. Ты помнишь, кого олицетворяют две статуи на заднем плане?

– Лии и Рахиль?

– Да.

– Не припоминаю, – нахмурился старик.

– Они олицетворяют жизнь созерцательную и жизнь деятельную. «Созерцатель» и «Деятель»!

– Тысяча пятьсот сорок пятый…, – грустно улыбнулся Берестов. – Тебе будет очень трудно, дочка… Я заварил некудышную кашу. Забыл тебе сказать, дом принадлежит нам в равных долях. Тебе, мне и… Олегу. Документы в моем сейфе, ключ найдешь в подвале, за дверным косяком. Там еще деньги. Они твои.

– Ты как будто прощаешься, пап?

– Я не знаю, когда мы увидимся, Мирочка, – он устало вздохнул и выпустил в потолок облако сизого дыма. – Прости меня за всё… Я люблю тебя!

– Я тоже тебя люблю, пап…

Берестов нажал кнопку отбоя и экран погас. Он встал, опустил руку в карман брюк и подошел к окну. Город по-прежнему простирался под ним. Старик вспомнил лицо сына, улыбающегося с фотографии выпускного курса. Вспомнил их последнюю встречу, его фигуру в темно-синих джинсах и белой футболке, родинку на шее, чуть ниже уха. Перед глазами пролетали летние дни на заливе, их поездка в Петергоф на речном трамвае, детское лицо Олега с развевающимися от ветра волосами, торжественная линейка в школе… Вот сыну вручают аттестат… Вот он улетает в Москву и Берестов смотрит на его уходящую на посадку фигуру…

Стало тяжело дышать, грудь обхватил невидимый стальной обруч, и очертания небоскребов поплыли перед глазами. Берестов оперся руками на стекло и медленно сполз на пол, хватая ртом воздух, грудь сдавила нестерпимая боль, старик стал задыхаться. Он судорожно пытался добраться до телефона, сорвал тяжелую штору и упал ничком, лицом вниз. В остановившемся взгляде, обращенном в окно, продолжалась жизнь безразличного города, недокуренная сигара медленно тлела в тяжелой хрустальной пепельнице.