Архонт северных врат

ГЛАВА 14.

Наши дни. Санкт Петербург.

– Мне кажется, или ты думаешь о чем-то постороннем? – Бажин откинулся на спинку мягкого дивана.

Они сидели на открытой террасе ресторана, возвышающегося над крышами Петербурга. Вокруг открывался вид на Храм Спаса на Крови, Мойку, Императорские конюшни и правильные очертания и линии спроектированного при Петре города. Вдали, над крышами, торчала Александровская колонна, чуть дальше – шпиль Адмиралтейства и купол Исаакиевского собора. Это все рассказала ему Мира, когда они только пришли. Теперь они уже покончили с ужином и ждали кофе, но Дмитрия весь вечер не покидало ощущение, что она чем-то озабочена. Впрочем, ему было достаточно того, что она рядом, улыбается, говорит и никуда не торопится. Это было важным, потому как, по его мнению, говорило о том, что он ей тоже приятен. Не будете же вы проводить время и распинаться рассказами перед человеком, который вам вовсе не нравится?

– С чего ты взял? – она попыталась показать на лице удивление, но Дмитрий понял, что попал в точку.

– Ну, ты какая-то задумчивая.

– Я просто вспоминала, на чем мы остановились там, в галерее, – соврала Мира.

– На романтизме.

– О, стало быть, мы уже недалеки от сегодняшнего дня, потому как начиная с конца девятнадцатого века всё начинает меняться с невероятной скоростью! И опять на искусство влияют извне. На сей раз не религия, а наука. Догадаешься, каким образом?

– Думаю, фотография.

– Совершенно верно! Фотография меняет все. Художники понимают две вещи, первое – они давно научились создавать изображения, как сейчас бы сказали «full hd», второе – эти изображения уже стали неинтересны. Зачем заказывать портрет художнику, когда уже есть фотография? Да и живопись – это всегда меняющаяся и ищущая новизну субстанция. Поэтому, появляется импрессионизм, течение, в котором много внимания уделяется субъективному восприятию света и цвета, падает детальность второстепенных элементов и много внимания уделяется повседневной жизни вместо эпичных баталий и возвышенных тем. На сцену выходят Моне, Дега, Писсаро, Ренуар, Мане и многие другие.

– Два раза Моне перечислила, – улыбнулся Бажин.

– Это хорошо, что внимательно слушаешь, – отозвалась Мира, – только это два разных художника. Моне и Мане. Клод и Эдуард. Далее появляется направление, согласно которого, любой объект можно представить в виде геометрических фигур, – кубизм.

– Пикассо?

– Именно. Но это всё еще изображение окружающего мира. А что, если попытаться положить на холст внутренние ощущения? Как музыка делает посредством нот. Это вошло в историю, как абстракционизм. Кандинский, Малевич, Родченко…

– Вооот! – протянул Дмитрий и придвинул кресло к столу. – Теперь самый неясный для меня момент в искусстве!

– Разумеется, «Черный квадрат»? – рассмеялась Мира.

Бажин кивнул. Принесли кофе, и Мира долго размешивала молочную пену в чашке, словно собираясь с мыслями.

– «Черный квадрат», в некотором роде – жирная черта, проведенная под всеми эпохами. После появления фотографии мир стал отходить от изображения окружающего пространства, и сосредоточился на внутреннем состоянии, чувствах. Если раньше искусство целью своей ставило наслаждение зрелищем, возможностями художника и просто обязано было радовать глаз, то теперь художники задумались, а вообще, собственно, что есть искусство? Где его границы? «Черный квадрат» как раз и стал результатом этих поисков. Эта картина – одно из самых революционных произведений в мировой живописи, и хоть чрезвычайно простое в смысле формы и цвета, но богатое по содержанию.

– Картина! – усмехнулся Бажин. – Такую любой ребенок может написать.

– И писали, уверяю тебя, – Мира отделила ложечкой кусочек десерта и отправила в рот. – Некий писатель и публицист Альфонс Алле отправил на выставку черный прямоугольник, озаглавленный «Битва негров в пещере глубокой ночью». Это не шутка. Точнее, это была его шутка, но я не шучу, так было. Задолго до Малевича.

– Ну вот, я же говорил!

– Просто почувствуй разницу, у Алле – шутка, и изображение негров в темноте, то есть все-таки окружающего пространства, у Малевича – идея.

– Неа, – Бажин щелкнул языком, – не убедила.

– У живописи нет цели в чем-то убеждать зрителя, её цель – показать многообразие. Малевич назвал направление супрематизмом. Не могу сказать, что мне всё это близко, но, – Мира подмигнула Бажину, – раз придумано, значит кому-то нужно. Кстати, квадрат и не совсем черный. И если приглядеться, то на нем явно видны кракелюры, через которые проглядывают цвета. Многие видят в этом тайные смыслы, но на самом деле всё весьма прозаично, Малевич был небогат на момент создания первого «квадрата», поэтому использовал старый холст и писал поверх другой своей картины.

– Он еще и не один написал? – расхохотался Бажин.

– Всего четыре. В разные периоды. Все выставлены в России. И не спрашивай меня, зачем, потому что я не знаю, – она откинула со лба прядь волос и сделала большой глоток. – Мы выходим на финишную прямую, потому как вплотную подошли к середине двадцатого века. У художников осталась еще одна не до конца раскрытая тема – подсознание. Так появляется сюрреализм. Поток сознания, сны, видения, нереальные образы, все переносится на холст, но изображается реалистично.

– Сальвадор Дали?

– Да. Еще Магритт, Миро, де Кирико. Свобода и иррациональность. Еще дальше заходит «Абстрактный экспрессионизм». Американец Джексон Поллок.

– А, это тот парень, что просто разбрызгивал краску на лежащем на полу холсте?

– Угу, – кивнула Мира. – Сейчас это скорее назвали бы арт-дизайном, а не живописью, но тогда он отлично продавался. Да и теперь продаётся. Остался, пожалуй, «Поп арт», но мне лично он не кажется ни искусством, ни, тем более, живописью. Энди Уорхэлл и его последователи создают, скорее, постеры, нежели картины. На этом всё, – она театрально подняла вверх ладони, – ставьте лайки, подписывайтесь на мой канал!

Они рассмеялись. Знает ли она, чем занимается ее приемный отец? Бажину очень хотелось, чтобы не знала.

– Ты обещал рассказать, как чуть было не стал художником.

– А, рассказывать, в общем-то, и нечего. Я трижды провалил вступительные в Институт искусств. Посылал работы на конкурс, но…

– А сам ты их как оцениваешь? – спросила Мира, чуть склонив голову и прищурившись.

– Теперь? Теперь я понимаю, что они были очень слабые. А тогда я был в отчаянии. Пойдём на улицу?

– С удовольствием.

Он расплатился, и они спустились на набережную. Вечерело, но солнце было еще высоко, улицы, днем полные туристов, в этот час уже приобретали свой знаменитый, ламповый вид. Понемногу стихло движение, Бажину даже казалось, что он слышит звук своих гулких шагов, отражающийся от старых фасадов. По Мойке на малом ходу прошел катер, на палубе которого уютно расположилась компания из пяти человек. Они свернули на Милионную и прошли мимо арки, в глубине которой скрывалась его квартира. Золотистый солнечный свет еще освещал крыши домов, так много помнящих и таких молчаливых, но совершенно не проникал вниз, на тенистую мостовую.

– Куда мы идем? – наконец он разорвал кольцо созерцательного молчания.

– Мы фланируем.

– Что мы делаем? – переспросил Дмитрий.

– Фланируем. Значит, гуляем без какой-либо цели, – она повернулась к нему лицом и с улыбкой продекламировала:

Онегин едет на бульвар,

И там гуляет на просторе…

– Пока недремлющий брегет, не прозвонит ему обед, – закончил Бажин, и тут же поймал на себе её взгляд, – смесь удивления и немой похвалы.

– Вообще, я хочу показать тебе место, где я люблю бывать больше всего. Точнее, даже два места. Одно из них уже рядом, – они свернули налево и Мира остановилась. – Ну, смотри как красиво!

Взгляду Бажина открылся небольшой канал, уходивший вдаль и соединяющий Мойку с Невой, по обеим сторонам которого здания Эрмитажа составляли линейную перспективу, а вдалеке одна над другой были перекинуты через воду две арки, – переход между зданиями Зимнего дворца и Эрмитажным театром и, собственно, арка самого моста, перекинутого через канал. В низком солнечном свете Нева переливалась золотом, и совсем вдалеке, в рассеянной дымке виднелись дома Каменного острова. Зрелище и вправду было великолепным.

– Здесь все прекрасно и до мелочей выверено, – Мира замерла, любуясь открывшимся видом. – Можно изучать основы композиции. Знаешь, я училась и стажировалась в Европе, а скучала больше всего по Питеру. А ты по чему скучаешь? – она повернула голову и посмотрела Бажину прямо в глаза.

– Теперь уже не по чему. Первое время тяжело было без друзей, родителей. Я ведь сам в Омске вырос. В Москве всего десятый год.

– Нравится Москва?

– Город удобный, развитый. Всё под боком, возможностей много. Ритм мне подходит. Больше ничего про него не скажу. Да и сложилось как-то… работа-дом-работа…. Некогда скучать.

– А жене нравится Москва? – Мира медленно пошла вдоль парапета, и Бажин машинально пошел за ней.

– Элегантный способ спросить, женат ли я, – рассмеялся он. – Нет, не женат. И не был никогда. Отношения – это детская доска-качалка. Если кому-то стало скучно, или кто-то из двоих слишком жирный, веселья не получится.

– Да ты философ! – рассмеялась она.

– Пришлось стать. Не буду раскрывать подробностей, это было бы непорядочно по отношению к моим дамам, скажу просто – с одной у меня возникли чисто эстетические, с другой – ментальные разногласия. – Бажин сам удивился, как смог так сформулировать свою мысль, очевидно, подействовал воздух культурной столицы. – Я абсолютно и безгранично свободен вот уже полгода!

Он посмотрел на Миру приглашающим к ответной откровенности взглядом.

– Если ты хочешь меня спросить, замужем ли я, отвечу так – если бы я была замужем или в отношениях, меня бы здесь не было.

– Резонно.

– Я много времени провожу в разъездах. Последний год с небольшими перерывами прожила во Флоренции и Падуе.

– Ого! Это по работе? Дай Бог каждому такую.

– Скорее, по учёбе. Люди моей профессии учатся всю жизнь.

– Тоскуешь, наверное? По стране дизайнеров, модельеров и модников? – съязвил Бажин, сам не понимая, зачем.

– Это большое заблуждение, – усмехнулась Мира. – Они сильно зациклены на успехе, самодостаточности и деньгах. Всё остальное – красивая оболочка для ротозеев.

– Сейчас есть модное определение – «хипстеры».

– Я предпочитаю называть их по старинке – сосунки. Взрослые бородатые мужики с капризным характером первокурсниц. От мужика, правда, только борода и штаны. Девиз – «Никаких решений и ответственности, да здравствует латте на кокосовом молоке по утрам, и клубы вечером!»

Бажину, надо признать, было с ней легко. Он даже начинал понимать, почему Мира до сих пор одна. Таких, как она, попросту боятся. Боятся «не вывезти», прежде всего, интеллектуально. Он усмехнулся, подумав, что эта мысль не лишена здравого смысла. «А вывезешь ли ты сам, Димка?» – повис в голове неприятный вопрос.

– Отец тебе чем-нибудь помог? – Мира вопросительно подняла брови.

– Да, он дал мне контакты нескольких коллекционеров. Меня интересуют несколько предметов.

– Могу я взглянуть?

– Да, конечно! – он открыл «Галерею» в телефоне и передал его ей. – Вправо листай.

– Хм, Фаберже… А что с ними не так? Все давно в каталогах и коллекциях. Украли?

– Неа. Просто давно утраченные, и появившиеся из ниоткуда, – он посмотрел на нее, пытаясь уловить на лице эмоцию. Мира совершенно спокойно рассматривала снимок.

– По миру их не один десяток. И не одна тысяча копий и подделок. А это что? – она увеличила фото.

– Клинок, пропавший в сорок пятом году.

– Это Масамунэ?! – она рассмеялась. – Этот меч – достояние Японии и не подлежит продаже. Ценности не имеет. Если где-то объявится, никто за него платить не станет, потому как японцы тут же его заберут обратно совершенно бесплатно. Сомнительное вложение денег. Хотя…

– Хотя…? Что? – Бажин по-прежнему не спускал с Миры глаз. Ветерок шевелил тонкую прядь волос, свисавшую с её лба, она сосредоточенно разглядывала экран и была очаровательно задумчива.

– Может, какой-нибудь повернутый востокофил и купит. Я бы не стала, это точно!

– А если я скажу, что этот клинок был здесь, в Питере?

Она вернула ему телефон.

– Тогда я скажу, что очень может быть.

На улице между тем наступили сумерки, они шагали по Дворцовому мосту, где в этот час все еще было много народу. Темные воды Невы тяжело перекатывались к Финскому заливу, от Петропавловской крепости отчалил прогулочный кораблик и шел, разрезая волну, к пристани. Они спустились к стрелке Васильевского острова, и долго болтали там, стоя у самой кромки воды. Мира рассказывала о Петербурге и Флоренции, Бажин – о своей командировке в Китай два года назад. Спустя два часа им казалось, что всё это время они просто не виделись. Знали друг друга, но отчего-то давно не встречались.

Огни города давно уже весело прыгали по невским волнам, по обеим сторонам реки возвышались и торжественно горели золотом шпили Петропавловского собора и Адмиралтейства, ярко светились и кроваво-красные ростральные колонны. Дмитрий совершенно новыми, жадными глазами посмотрел на этот город. Что-то в нем всё-таки было! Величие? Дыхание Истории? Романтика архитектуры? Он не находил ответа на этот вопрос. Главное, в этом городе была Она! Смешливая и серьёзная одновременно, иногда задумчивая, но чаще вдохновленная… Даже вдохновляющая! Он и сам не заметил, как забыл о работе и Берестове, ушёл на второй план генерал Лебедев и снимки утраченных предметов искусства, забылся, подёрнулся мутной пеленой Локшин… Лишь её голос…

– Нам пора. Скоро мосты разведут, и мы застрянем здесь до утра, – она посмотрела на него. Выжидающе.

Он приблизился и взял её за талию. Она не отстранилась. Их взгляды встретились, затем он опустил глаза на её губы и чуть приблизился.

– Мой мотылек, – еле слышно проговорила Мира, – зачем летишь к огню? Там смерть.

Она мягко прикрыла веки и их губы вдруг соединились, опрокидывая Бажина и всю набережную в бездонную пропасть….