Архонт северных врат

ГЛАВА 25.

2 мая 1554 года. Венеция.

Вода в канале Рио де Сан Северо была черной. Стояло тихое предрассветное утро, весло Парчи, молодого светлобородого гондольера, тихо опускалось в темноту, чтобы тут же вынырнуть наружу, оставляя в темной пучине светлый след потревоженной воды. Якопо сидел на носу, задумчиво опустив кисть правой руки в прохладу канала, и наблюдал за разводами, уходящими за корму.

– И не лень тебе, Якопо, таскаться туда каждый день ни свет ни заря? – Парчи правил гондолой легко, словно не замечая сопротивления воды.

– Ну, тебе же не лень таскаться с рассветом к сеньору Бачетти, – усмехнулся Якопо и поправил мокрой ладонью черные курчавые волосы.

– Так ведь это моя работа! Я служу сеньору Бачетти, и, кстати, если он узнает, что я подвожу тебя на его гондоле, мне влетит! – Парчи поправил форколу[52]и чиркнул ногтем большого пальца по горлу.

– Да брось ты, никто не узнает! Весь город еще спит.

– Привет, Якопо! – На мостике, перекинутом через канал, стоял улыбающийся старик с седыми, пышными усами. Витторио, пекарь. Он только что разжег в печи дрова и теперь открывал ставни пекарни. Парчи закатил глаза и вздохнул.

– Доброе утро, Вито!

– Опять плывешь смотреть на залив?

– Нет, сегодня Парчи обещал свозить меня на Сицилию! На обратном пути приготовь нам тосканских булочек с чесноком!

Витторио рассмеялся. Он проводил взглядом гондолу, повернувшую на Рио дель Пестрини, и тихо пробормотал:

– Поцелованный…

Начинало светать. Гондола проплыла еще сотню метров, затем Парчи аккуратно причалил у небольшой площади, на которой стояла крохотная церковь и здание районного магистрата. Якопо ловко подхватил небольшой плоский деревянный ящик с крепкой матерчатой лямкой, нахлобучил на голову легкую соломенную шляпу и сошел на мостовую.

– Спасибо, друг мой! Я никогда не забуду твоих стараний! Передавай от меня привет сеньору Бачетти! – Он приподнял шляпу и улыбнулся.

– Передам, – недовольно буркнул гондольер. – Когда меня выгонят, я буду работать в твоей мастерской. Растирать краски и натягивать тебе холсты.

Парчи налег на весло и нос гондолы, украшенный шестью зубцами, по числу городских районов Венеции, проплыл мимо Якопо. Разумеется, никто его не выгонит. Слишком дорого для магистрата стоит обучение гондольера, да и случайных людей к веслу гондолы и на морскую милю не подпустят. Ими становились лишь по рождению, ремесло передавалось от отца к сыну, и никак иначе. К тому же, Парчи уже несколько лет служил у сеньора Бачетти, а всем известно, что гондольер – это не только человек, управляющий лодкой, это человек, посвященный во многие секреты своего господина. Лишь он один знал, кого перевозит в закрытой от посторонних глаз части гондолы. Он знал, куда и когда направляется господин, с кем встречается и в котором часу его забрать. Венеция – город тайн и удовольствий, греха и торговли, честолюбия и роскоши. Здесь каждый нищий – гордец, а человек состоятельный – гордец втройне. Здесь булочники разбираются в искусстве, а священники заказывают для своих покоев портреты любовниц. Город, расположенный на пересечении многих торговых путей, вобрал в себя все краски мира, которые Господь использовал при создании своего полотна! Якопо любил этот город с самого рождения и знал здесь каждый закоулок. Две недели назад он приметил небольшой причал для лодок в тупичке на Рио дель Кьянти. Местечко было отличным. Канал поворачивал, уходя под мостик с глухим сводом, лодки здесь почти не плавали, вода гулко плескалась о стенку перекрытия, в нише под аркой были беспорядочно свалены рыбацкие снасти и всякий хлам. В противоположную сторону рукав канала вытягивался вдаль на полмили, в точке перспективы упираясь в воды Венецианской лагуны. Дома по восточной стороне канала не образовывали сплошную стену, как в большей части города, а были построены отдельно друг от друга, и восходящее над лагуной солнце роняло на канал и дома на западной стороне самые разнообразные тени. Якопо намеренно приходил сюда на рассвете, посмотреть на их игру и запомнить всё, – оттенки, блики, блеск воды и мрак мокрого кирпича. Ему нравились переходы света, золотистого на освещенных плитах причала, сероватого, падающего на мостовую через висящую на веревке тончайшую простыню, и уходящего в почти черный в проёме открытой двери.

Сегодня он немного припозднился, а потому быстро скинул с плеча ящик, открыл его, достал лист бумаги и кусочек угля, уселся поудобнее, опершись спиной на цветочную тумбу и стал ждать. Солнце едва коснулась шпиля на церкви Святого Роха, расположенной на западном берегу, Якопо прикинул, что минут восемь у него еще есть. Он отложил бумагу, достал из ящика большой ломоть свежего хлеба и принялся жевать, не отводя глаз с канала. Тишину его импровизированной мастерской нарушал лишь мерный плеск воды. Не успел он съесть и половины, пребывая в самом умиротворенном расположении духа, как вдруг за спиной что-то резко упало, покатилось и с плеском упало в канал. Якопо вскочил на ноги, опрокинув ящик и рассыпав по мостовой бумагу.

– Кто здесь? – Он ошарашенно вглядывался в арку моста, откуда скатилось в канал старое деревянное колесо. – Выходи, не то я крикну городскую стражу!

На удивление Якопо из арки показалась головка прехорошенькой девушки. На её плечи был накинут плащ глубокого, синего цвета.

– Не надо стражи, сеньор! Я не причиню вам зла.

– Зачем же ты пряталась? – Якопо принялся собирать листы, тайком разглядывая девушку из-под полей своей шляпы.

– Я увидела, что вы идете сюда и испугалась… Я подумала, что в такой ранний час можно легко наткнуться на недоброго человека…

– Меня зовут Якопо, – он, наконец, собрал бумагу в ящик и разогнулся. – И тебе тоже не надо меня бояться. – Они рассмеялись. – Как же тебя зовут?

– Фаустина, – соврала Мира. – Я только вчера прибыла в Венецию и решила осмотреть город. К несчастью, я совсем заблудилась, и мне пришлось провести ночь в этих лабиринтах…

Якопо улыбнулся и протянул ей хлеб.

– Держи. Скажи мне, где ты остановилась, и я с радостью тебя доведу до самого дома.

– Я еще не успела снять жильё.

– И что же? Твои вещи еще на корабле?! – Якопо удивленно поднял брови. – И ты одна сошла на берег и всю ночь плутала по Венеции?

– Да, вещи на корабле… – Мира лихорадочно соображала, что бы поубедительнее соврать, но в голову ничего не лезло, этот курчавый человек с насмешливыми глазами застал её врасплох. Надо же было так неудачно переместиться! Она решила уйти от темы разговора, пока еще ничего не придумав:

– А ты здесь живешь? – Мира обвела глазами вокруг и отщипнула от ломтя кусочек, отправив в рот.

– О, нет! – рассмеялся Якопо, и его здоровый, громкий смех ей понравился. Так смеются искренние и уверенные в себе люди. – Я лишь иногда прихожу сюда на рассвете, – он бросил взгляд на шпиль, – и теперь самое время! Если ты не торопишься и у тебя есть час, то предлагаю провести его за наблюдением. Потом я, как и обещал, провожу тебя, куда захочешь.

Мира кивнула и с интересом стала наблюдать за тем, как он вновь сел к тумбе, разложил листы и взялся за уголь.

– Ты что же, художник?

– Ну, я очень хочу им стать, – хитро усмехнулся Якопо. – Это Венеция, Фаустина! Здесь каждый третий – художник.

Рука уверенно двигалась по листу, на глазах у Миры появлялись очертания домов, канал, балконы особняка и окна с полузакрытыми ставнями…

– Это какой-то эскиз?

Якопо отвлекся и посмотрел на нее, затем вернулся к наброску.

– Нет, это я рисую для себя. Думаю, когда-нибудь люди будут заказывать не только портреты. Откуда ты знаешь, что такое «эскиз»?

Мира прикусила губу.

– Я путешествую по поручению одного очень богатого человека. Он поручил мне подобрать художника для внутренней отделки его дворца.

– И ты, разумеется, приплыла в Венецию посмотреть на работы великого Тициана? – Якопо понимающе вздохнул. – Старик, безусловно, гениален.

– Да, я здесь для этого.

– Так тебе первым делом нужно попасть во дворец Дожей. Сегодня как раз маэстро выставляет там «Данаю». Завтра картина уплывет в Испанию, к своему владельцу. Ее заказал король Филипп второй. – Якопо не отвлекался от листа, и теперь легкими движениями пальцев набрасывал тени.

– И что же, картину могут увидеть все желающие? – Мира замерла в ожидании ответа.

– Да, конечно. Советую идти вечером, днем будет много народу, люди приезжают даже из Падуи и Вероны, – он опять усмехнулся, не отвлекаясь от теней рисунка. – Ни черта не понимают в живописи, но ходят… цокают языками и раздувают щеки…

– Тебе не нравится Тициан?

– Кто я такой, чтобы оценивать самого Тициана? Я Якопо, сын красильщика. Он – великий сын Венеции! Хотя… Хотя, он родился не здесь.

– А почему ты захотел стать художником? Если отец – красильщик?

Якопо закончил рисунок и убрал его в ящик.

– Посмотри! – он встал, приблизился к Мире и указал пальцем, черным от угля, вдаль. – Видишь, как меняется цвет? Прямо сейчас? Солнце быстро всходит и каждую минуту цвет перехода освещенной части к тени – разный!

Мира ничего не видела, сколько не напрягала глаз. Якопо продолжал:

– Я выбрал это место потому, что здесь есть всё. Посмотри, как меняется освещение под мостиком? Недавно там была непроглядная тьма в толще воды, потом блики стали отражаться на камнях и играли на них огненными змейками, теперь лучи солнца освещают толщу, меняя цвет воды с черного на изумрудный! А тени от крыш? С восходом они теряют длину и плотность, сужаются по берегу, и наконец, пропадают в воде! Свет меняет всё! И вот, ты уже не в темном и мрачном тупике канала, вызывающем тревогу, ты в самом романтическом городе на свете, вызывающем в твоем сердце радость и трепет!

Мира слушала, не перебивая. Якопо всё больше ей нравился. Мире нравились увлеченные люди, с ними всегда было интересно. Между тем, художник зачерпнул из канала воду и отмыл от угля пальцы. Он поднял голову и прищурился от падающего на лицо солнца.

– Как я захотел стать художником? В нашей семье было много детей. У родителей я самый старший. Помимо меня еще девятнадцать…

– Девятнадцать?! – Мира округлила глаза.

Якопо подхватил ящик, повесил его на плечо.

– Пойдем! Да, девятнадцать. Я с самого детства возился с отцовскими красителями, они занимали все мое воображение! Только представь, фиолетовые оттенки арсеина… зелень венецианской яри и синева ультрамарина… насыщенные лимонные тона… красный отлив кармина… Я жил в окружении буйства красок! – Якопо улыбался, очевидно, вспоминая детские годы. – В одиннадцать отец отдал меня учеником в мастерскую Тициана…

– Ты учился у него?!

– Всего несколько дней. Мастер выгнал меня спустя две недели. Ты сильно торопишься?

– Я? – переспросила Мира. – Нисколько не тороплюсь.

– Тогда у меня идея. Хочешь, я покажу тебе кое-что интересное? – Якопо посмотрел ей в глаза и прищурился. – Раз уж ты интересуешься живописью, тебе будет не лишним посмотреть. А мне будет интересно узнать твое мнение.

– Хорошо.

– Здесь недалеко, пару кварталов.

Они обогнули старый особняк, увитый плющом по самую крышу, и оказались на маленькой площади перед такой же старой церковью. Наверху ударил колокол, Мира подняла глаза вверх и тут же услышала, как звон подхватил еще один колокол, похоже, другой церкви. Через минуту колокола звонили со всех сторон, ей казалось, что церкви здесь повсюду. Начиналась утренняя служба. Якопо вел её узкими улочками и переходами, иногда они выходили к каналу и снова пропадали в кирпичных лабиринтах, она не понимала, как здесь можно было вообще ориентироваться, но её спутник вёл уверенно. Иногда они вынуждены были идти друг за другом, так узки были переходы, наконец, художник вывел её к мостику, перекинутому через канал, и перед Мирой выросло здание Скуолы[53] Сан-Марко. Белоснежное, выстроенное в римском стиле, оно контрастировало с окружающими его домами. Спутники пересекли площадь и прошли через главные ворота внутрь. В холле было пусто, мраморная лестница раздваивалась на площадке между этажами, они поднялись выше и взгляду Миры открылся просторный зал с расписанным потолком, колоннами коринфского ордера с замысловатыми капителями и четырьмя огромными, висящими на стенах, полотнами. Якопо жестом указал ей в центр зала:

– Прошу! Сейчас все на службе и нам никто не должен помешать. Здесь представлены работы венецианских мастеров. Как ты их находишь? Я работал здесь подмастерьем. Мешал краски и грунтовал полотна.

Мира пошла вдоль стены, по очереди заинтересованно разглядывая картины. Якопо не мешал. Он тоже заинтересованно разглядывал. Только в центре его внимания были не полотна. Он смотрел на девушку. Конечно, он не поверил ни единому ее слову. Мыслимое ли дело, послать для выбора художника женщину? Много ли в Италии женщин, досконально разбирающихся в искусстве? Да и во всей Европе, пожалуй. Акцент, с которым Фаустина говорила, был ему незнаком, а Якопо слышал многие. Была в этой девушке какая-то тайна, которую ему очень хотелось разгадать, но он не хотел быть излишне настойчивым. Захочет, сама расскажет. Удивляла она, к слову, не только сбивчивым рассказом о себе, Якопо больше всего будоражила мысль, что она тонко разбирается в том, что занимало все его мысли, он это чувствовал и сейчас с нетерпением ждал подтверждения своих догадок. Тем не менее, слова девушки заставили его удивиться.

– Ты сказал, что здесь собраны работы венецианских мастеров?

– Так и есть.

– В таком случае, ты, наверное, имел ввиду картины и потолок, потому что все эти четыре полотна принадлежат кисти одного мастера. Я вижу это по технике исполнения. Мне нравится, как мастер работает со светом. Вот здесь, – Мира указала ладонью на третье по счету полотно, – свет как бы проливается на смысловой центр. Этот мужчина, лежащий на земле…

– Раб…

– … он как бы подсвечен. Это очень интересное решение, я раньше не встречала подобных приемов. Сверху это…

– Святой Марк…, – еле слышно от удивления пробормотал Якопо.

– Никогда не видела святых, написанных вниз головой. Художник смел, – она улыбнулась и продолжила удивлять изумленного спутника. – Композиция отходит от академизма современной флорентийской, да и венецианской школ, ощущение такое, что я присутствую при этом действии.

Мира, разумеется, узнала знаменитое «Чудо Святого Марка» кисти Тинторетто и тотчас вспомнила все, чему её учили в институте. Это полотно она тоже уже видела, только в Галерее академии, здесь же, в Венеции, после нескольких реставраций и с изрядно поблекшими красками. На Якопо ей хотелось произвести впечатление, и по его глазам она видела, что это удалось. Он ей всё больше нравился. Скромный, увлеченный и бедный подмастерье. Глаза удивительные. В них и ум, и насмешка, и какое-то особое обаяние одухотворенности. С такими глазами люди не занимаются обычными вещами, в них поиск высокого и вечный полёт.

– Это Тинторетто. Думаю, что ты пытаешься ему подражать, занимаясь поиском света и тени, – Мира решила поставить эффектную точку и заметила, как Якопо вздрогнул.

– Ты знаешь Тинторетто?!

– Я слышала о нем. Во Фландрии, откуда я родом, есть купцы, которые мне о нем много рассказывали, – вдохновенно врала Мира. – Так что же? Я угадала? Ты действительно ему подражаешь?

– Да, это так, – рассмеялся Якопо. – Ты меня раскусила. Нам пора идти, сейчас заглянем ко мне, я должен сменить платье, а затем отведу тебя во дворец Дожей. Заодно и поедим, думаю, ты должна быть голодна?

– Пожалуй, что да. А это удобно?

– Конечно! Я живу один и очень прошу тебя разделить со мной трапезу! Кстати, почему ты не снимешь плащ? Уже совсем жарко!

– Мои вещи вымокли на корабле, мы попали в шторм и…. Лучше я останусь в плаще, – она улыбнулась.

Дорога заняла около получаса. Они вновь петляли по уже ожившим улицам, Якопо постоянно здоровался с людьми, попадавшимися на пути, то и дело перебрасываясь со многими шутками. Он был весел и смешлив, порывист в движениях, много жестикулировал и Мире доставляли удовольствие его рассказы о детстве, о Венеции, о художниках, имен которых она никогда не слышала. Наконец, они остановились у одного из домов, где улицы разделял узкий, всего около трех метров, канал. Тут же был перекинут мостик на противоположную часть, и как только они остановились, с той стороны канала послышался голос:

– Якопо! Доброе утро!

– Привет, Мауро! – махнул рукой художник и улыбнулся во всю ширину рта.

– Ты опять ни свет, ни заря на ногах? – улыбнулся старик. – У меня уже готов завтрак, идёмте скорее! Свежий хлеб и лучший сыр в городе, ты же знаешь! И бери с собой эту красавицу!

– Это мой сосед, его зовут Мауро, он – торговец сыром, – улыбнулся Якопо, обращаясь к Мире. – Отказываться бесполезно, уж я – то знаю это наверняка!

– Ну что ты там раздумываешь, ради святого Роха?! – Мауро смешно топорщил пышные, седые усы. – Всё уже на столе! Как зовут твою женщину, негодник? Она худа, как скрипка Антонио! Её нужно срочно накормить! Сеньора, скорее идемте за стол!

Мира рассмеялась своим переливчатым смехом.

– Фаустина, ты иди, садись за стол, мне нужна всего минута, я лишь переоденусь. Этот старый клещ не отстанет, – Якопо тоже засмеялся.

Мира бросила взгляд на дом, к которому они пришли. «Художественная мастерская» – гласила вывеска. Мауро уже стоял на середине мостика:

– Идемте, сеньора, пока Якопо отмывает от красок свои руки, мы уже успеем съесть самое вкусное! – он взял её под руку и перевел на другую сторону канала. Здесь, действительно, уже стоял накрытый столик с четырьмя плетеными стульями. Терраса была небольшой, но уютной. Две огромные напольные вазы с шапками белых и алых цветов, увитая зеленью решетка балкона как бы обрамляли большую витрину лавки, на которой громоздились сырные головы. Мауро усадил ее за столик и услужливо пододвинул тарелку с сыром. – Лучший венецианский сыр! Попробуйте, сеньора! – Глаза старика были небесного цвета, лицо смуглым и морщинистым, с толстыми, мясистыми губами под пышной шапкой белоснежных усов. Он выглядел, как веселый молочник из рекламы, и Миру этот факт изрядно развеселил.

– Он великолепен! – улыбнулась она, попробовав кусочек, к видимому удовольствию Мауро. Затем перевела взгляд на мастерскую, в дверях которой скрылся Якопо. Высоко на фронтоне, там, где начинались перекрытия второго этажа, она увидела еще одну вывеску: «Рисунок Микеланджело, цвет Тициана». – Боже мой! Вот дура! – прошептала Мира. – Тинторетто…. Якопо Тинторетто! «Маленький красильщик»…

Старик разобрал только последние слова и добродушно улыбнулся.

– Да, его давно так все здесь зовут.

– Так это его мастерская?!

– Уже пятнадцать лет. Якопо был двадцать один, когда он её снял. Теперь она давно уже выкуплена. Он и живет там, на втором этаже, – он кивнул на закрытые ставнями окна.

– Громкая вывеска, – Мира продолжала смотреть на выведенные темно-синей краской слова.

Мауро опять расхохотался. Казалось, этот человек не бывает серьезным.

– Этому паршивцу был всего двадцать один, когда он залез на лестницу и написал это. Весь квартал тогда смеялся над ним. Сначала. Теперь он уже художник, которого знает весь город. Многие считают, что это его «творческие учителя»!

– А разве это не так?

– Он скорее даст отрубить себе руки, чем признает, что так, – Мауро не переставал улыбаться и одобрительно покачивать головой. – Но я то помню то время… Он был никому не известным художником в городе, в котором художником считает себя каждый подмастерье. Ему нужна была провокация! Что-то кричащее о его таланте!

«Наружная реклама и позиционирование» – с усмешкой подумала Мира.

– Думал он не долго, надо признать, – продолжал старик. – Согласитесь, приятно получить картину, написанную одновременно Микеланджело и Тицианом, и заплатить за нее в разы меньше?

– А он брал так недорого?

– А какой у него был выход? Он был никем. Многие и сейчас думают, что Якопо работает бескорыстно, к примеру, он взял с церкви Мадонна – дель – Орто за свои полотна лишь деньги, необходимые для покупки красок. Сумасшедший. Так думали все, признаюсь, и я тоже, но о нем заговорили! Этот сукин сын не взял денег, но получил в разы больше! – добродушно посмеивался Мауро.

«Демпинг и развитие личного бренда», – Мира продолжала иронично подыскивать аналогии, с аппетитом прожевывая свежий хлеб, обмакнув его в подсоленное оливковое масло.

– Он только что мне показывал свои работы в скуоле…

– Перевернутого вверх тормашками Святого Марка?! – хохотал старик. – С ней вышла комедия, достойная римского театра! Хотите ещё сыра?

– Нет, благодарю.

– Когда он закончил эту картину, разыгрался нешуточный скандал! Торговцы скуолы требовали переписать её на три четверти, называли его еретиком и мошенником… Якопо отнес картину в мастерскую и упорно не хотел ничего менять. Весь город стоял на ушах! Такого столпотворения в нашем квартале я никогда не видел. Люди приходили, чтобы посмеяться. Так устроен человек, он наслаждается чужими неудачами с большим удовольствием… Любой другой художник закрыл бы мастерскую и не выходил из дому, но не наш Якопо! Он, казалось, что-то задумал. Люди, приходившие посмеяться и поиздеваться, видели впечатляющее полотно, выполненное с невероятным мастерством! Слухи ползут по Венеции и угадайте, кого они приводят сюда?

– Я не знаю… Дожа[54]?

– Кхе! Ну вы уж совсем высоко взяли, сеньора! Сюда притащился сам Тициан! Пришел как-то поздно вечером, под покровом темноты…

– Не хотел, чтобы его узнали?

– Уж не знаю, да только после его прихода картину забрали, и повесили там, где она висит до сих пор.

Дверь мастерской открылась, и на пороге появился Якопо. На нем была белоснежная сорочка с кружевным воротником, бордовый атласный жилет и черные панталоны. Ноги, обтянутые чулками, украшали бархатные туфли с большой серебряной пряжкой. Тинторетто держал в руках берет с тонким павлиньим пером и запечатанную бутылку зеленого стекла.

– Думаю, все бредни этого старика мы должны запить лимончелло! – он легко пересек мостик, разделяющий мастерскую с террасой. – Фаустина, не верь ни единому его слову! Уверен, что ты не услышала от него и капли правды! – Якопо поставил бутылку на стол и ловко её откупорил.

– Он лишь сказал, что это мастерская лучшего художника во всей Венеции.

– Мааууроо! Давно ли ты научился говорить правду?!

Они дружно рассмеялись и подняли небольшие серебряные стаканчики.

– Чин-чин!

– Чин-чин

– Чин-чин!

Лимонный ликер приятно пробежал по телу, обволакивая голову весёлой легкостью. День давно перевалил за половину, а они всё сидели, говорили о картинах, цветах, набирающих силу стилях и отживающих свой век направлениях, Мауро давно захмелел, и по большей части слушал рассказы Якопо, глядя на него полным нежности взглядом. Он изредка вставлял многозначительные «это точно» и «само собой», чем вызывал у молодых собеседников понимающие улыбки.

– Могу я посмотреть картины, над которыми ты сейчас работаешь? – Мира вопросительно подняла на Тинторетто глаза.

– Нет, сеньора, думаю, это невозможно, потому как перед вами художник, который рисует свои картины быстрее, чем спариваются кролики, – Мауро оживился и поднялся со стула. – Кстати, хочу рассказать вам еще одну историю про этого хитреца, – он указал на Якопо. – В прошлом году братство Сан – Рокко надумало расписать у себя потолок. Конкурс был объявлен, и в нем должны были участвовать несколько мастеров. Наш плут, – он ткнул пальцем в соседа, – еще Веронезе, Сальвиатти и этот, как его…

– Дзуккеро, – напомнил Якопо. Было видно, что ему приятен предстоящий рассказ.

– Точно, Дзуккеро. Терпеть не могу его имени… Словно жука ботинком раздавили. Так вот, все четверо явились в братство и получили заказ на эскизы для росписи. Сроку для эскизов дали четыре дня. Спустя назначенное время все они вновь пришли, чтобы показать свои наброски. А этот проныра, – Мауро подмигнул в сторону, – разместил уже готовую картину на месте, предназначенной для росписи. Разумеется, был большой скандал, все эти уважаемые сеньоры на дыбы встали, мол, так нельзя и это не по правилам! На что он заявил, что так работает и считает это честным. Дескать, эскиз есть эскиз, а готовое полотно есть готовое полотно! Напоследок объявил, что если братство не желает платить, то не беда, картину он им дарит.

– И что же?

– Там по сей день и висит, – хохотал уже сам Тинторетто.

– Так что, сеньора, никаких неоконченных работ он вам показать не может, ибо пишет, как и живет, очень быстро! – Мауро закончил, и устало опустился на стул.

– Нам пора, старик! Спасибо тебе за всё! – Якопо посмотрел на Миру и продолжил: – Пойдем, кое-что все же покажу. Только помогу Мауро с посудой.

Якопо подхватил со стола тарелки и исчез за дверью лавки. Мира осторожно отвернулась и сдвинула рукав. «05-11-01 N». Старик вдруг взял её за полу плаща и зашептал:

– Якопо очень хороший человек. У него большое сердце, дочка! Я вижу, как он на тебя смотрит, гляди не упусти его! – он мягко улыбнулся и тотчас отпустил плащ.

Внутри мастерской было солнечно, свет проникал сюда через большие окна. На вместительных полках аккуратно сложены загрунтованные и просушенные холсты, у стены стояли неподготовленные и необрезанные в рулонах, справа располагалось место для подготовки красок, десятки мешочков, жестяных банок и бутылок с различными маслами. Пахло чем-то резким и незнакомым. В соседнем помещении располагался небольшой класс, здесь стояло множество мольбертов, подставки для кистей, отливающие всеми цветами, которые только можно было представить.

– Обычно здесь бывает много народу, – голос Якопо отвлек её от осмотра окружающего пространства. – У меня четыре ученика и три подмастерья.

– Где же они все?

– Сегодня воскресенье. Пойдем!

Они прошли класс насквозь и оказались в полутемном помещении с одним окном, плотно закрытым ставнями. Тинторетто зажег свечу, и Мира увидела большое полотно, стоящее у стены. Нанесены были лишь эскизные линии, но не узнать её было невозможно. Это было «Введение Марии во храм». Якопо осветил пространство левее, и удивленная Мира увидела макет картины! Он стоял на небольшом столике, из плотной бумаги были вырезаны и храм, и храмовая лестница в трехмерном формате, из воска с большим искусством были вылеплены фигурки. Первосвященник, нищие, молящиеся прихожане, старцы, юродивые, и, наконец, сама Мария – хрупкая девочка, уверенно идущая наверх, в храм!

– Смотри! – прошептал Якопо.

Он менял положение свечи – единственного источника света, и изображение кардинально менялось прямо на глазах замершей Миры. Фигурки, в зависимости от освещения казались то демоническими, с длинными, зловещими тенями, то сочувствующими, со скорбными, молящими лицами, то безразлично строгими, как бы отстраненными от действительности!

– Свет…, – шептал Тинторетто, – свет и тьма решают всё в восприятии! Как поймать нужный угол? Она мучает меня уже неделю! Проклятая картина!

– Не говори так! – Мира забрала у Якопо из рук свечу. От её прикосновения он вздрогнул. – У тебя все получится, я уверена. Ты удивительный человек!

Колокола на звоннице базилики Святого Марка ожили. Якопо поднял глаза к потолку и несколько секунд молча слушал.

– Начинается воскресная месса, а значит, пора идти на площадь. Как раз сейчас самое время увидеть «Данаю», ради которой ты проделала длинный путь. Я хотел сказать тебе…

– Не надо, Якопо. Нам пора.

Тинторетто вздохнул. Скрытая, неведомая сила тянула его к этой девушке, которую он почти не знал. За те часы, что они знакомы, он ни на дюйм не приблизился к пониманию, кто она и откуда, но что-то подсказывало ему, что эта неожиданная утренняя встреча – нечто гораздо большее, чем просто случайность. Якопо не был влюбчив. Годы, летящие за напряжением работы, за поиском новых решений и форм, за бесконечной гонкой и стремлением к признанию, не оставляли в нем сил для устройства личной жизни. Сегодня, впервые за долгое время, он не хотел думать об эскизах, заказах, красках и собственном стиле. Он хотел говорить с ней, слушать её голос и смех, смотреть в её глаза.

– И как же ты это провернул? – Мира вывела его из задумчивости. – Я про роспись потолка, никак не возьму в толк.

Они шли мимо здания городского магистрата, на улице было людно, и её голос едва перекрывал звуки толпы.

– В братстве состоит мой друг, Бруно, – улыбнулся Якопо. – Он заранее сказал мне, что будет конкурс и снял с потолка необходимые размеры. Готовая картина давно дожидалась своего часа у меня в мастерской.

«Инсайдерская информация», мелькнуло в голове Миры. Якопо стал бы в её времени идеальным маркетологом.

– Почему же ты не взял с них денег?

– Чтобы быть уверенным, что потолок украсит именно моя. По уставу братства запрещено отказываться от благотворительных даров.

– Это тоже подсказал Бруно?

Тинторетто кивнул.

– Значит, старик Мауро прав. Ты тот еще прохвост.

– Мауро всегда прав. А мы пришли. – С этими словами он свернул налево и перед Мирой открылся самый знаменитый вид Венеции – Площадь Сен Марко!

Мира не раз бывала здесь, но сегодня площадь предстала перед ней в совершенно другом виде. Она остановилась, поражённая зрелищем. За спиной возвышался собор Святого Марка, уносясь куполами в небо, её старый знакомый в своей молодости выглядел все так же великолепно! Огромное здание Старой прокурации стояло на своем месте, по правую руку. Пятьдесят арочных сводов первого этажа уходили далеко, и задавали длину всей площади. Через триста лет Наполеон назовет её «гостиной Европы». Кампанила[55]собора стояла на своем месте, возвышаясь над площадью и являясь самой высокой точкой Венеции. Она неожиданно обрушится в начале двадцатого века до самого основания, но через десять лет будет полностью восстановлена в том же виде. Рядом с кампанилой, у самой кромки воды уже стоят знаменитые колонны – Святого Марка и Святого Теодора. Тот же Наполеон, завоевав Венецию, увезет каменного крылатого льва Святого Марка в Париж, но после его поражения победители вернут этот символ Венеции венецианцам, по дороге неосторожно разбив. Льва будут долго реставрировать, чтобы он вновь занял свое место на этой площади.

– Мрачное место, – вставил Якопо. Он куда-то пропадал, пока Мира разглядывала площадь, и теперь появился совсем неожиданно, держа в руках большую коробку.

– Отчего же? – спросила она.

– Между этими колоннами казнят преступников.

Здания Новой прокурации еще не было, и площадь с двух сторон была открыта, еще не сформировалось пресловутое ощущение камерности, закрытости огромного пространства под открытым небом. Мира усмехнулась. Через множество лет там, где сейчас бродячие артисты кормят голубей, она будет сидеть в тени арки огромного здания из белого мрамора в кафе «Флориан» и пить кофе. Она сдвинула рукав под плащом. «02-46-32 N».

Во внутреннем дворе было немало народу. В самой архитектуре дворца Мира не нашла особых изменений. Точнее, в её времени дворец выглядел так же, без особых изменений. Пожалуй, только в малахитовых чашах фонтанов сейчас плескалась вода, и не было железной ограды от туристов, вечно желающих всё потрогать руками.

– После обеда здесь только знать и ремесленники, – пояснил Тинторетто, то и дело раскланиваясь со знакомыми. – Но зато нет толпы.

Они поднялись по парадной лестнице, и через несколько переходов оказались в зале Большого совета. И вновь Мира замерла от увиденного. Огромный зал, отделанный деревянными инкрустированными панелями, покрытый росписью лучших венецианских художников, его попросту… Не было! Точнее, его ЕЩЁ не было! Был натертый до блеска паркет, собранный из множества драгоценных пород дерева, была богатая шелковая драпировка на стенах, была тяжелая мебель с бархатной обивкой, несколько статуй, слепящих мраморной белизной на фоне темных стен. Еще было несколько небольших картин, размерами, явно не соответствующими размерам зала. Все это исчезнет в огне пожара через несколько лет. И этот молодой художник, стоящий сейчас рядом с ней с нелепой коробкой в руках, распишет стены и потолок этого зала, напишет портреты всех венецианских дожей, а на закате жизни, когда ему исполнится семьдесят, вместе с сыном создаст полотно, которое будет самым большим полотном, когда-либо написанным маслом на холсте! Чудны дела твои, Господи!

В глубине зала, на западной стене, висела тициановская «Даная». Пространство ярко освещалось четырьмя огромными канделябрами, свет выхватывал из полутени большое, дородное тело девушки, лежащей на подушках, в то же время оставляя там фигуру старой служанки, пытающейся поймать в подол золотые струи дождя.

– Старик гениален, это безусловно, – прошептал Якопо. – Посмотри, как он использует свет! Как проработаны переходы…

– Мне показалось, или ты чуть не произнёс «но»? – улыбнулась Мира.

– Но гениальное всегда идет рука об руку со смешным.

– Тааак, – протянула девушка, – всё, что сказано до слова «но», не имеет значения. Давай выкладывай!

Тинторетто пригладил бородку и огляделся.

– Это уже не первая «Даная» написанная мастером.

– И?

– Изначально Тициан писал картину для покоев кардинала Фарнезе. На картине – любимая куртизанка кардинала, некая Анджела. Фарнезе прислал старику ее портрет, и Тициан написал её для услады заказчика. Картина получилась столь откровенной, что повесить её в покоях кардинал не решился, и Тициан предложил переписать полотно. На первой картине вместо старухи – Амур, мастер дописал тучи, золотые струи дождя, и получилась красивая библейская история. Да такая удачная, что теперь всем, включая Филиппа второго, понадобилась такая же. Эта, – он кивнул на картину, – уже третья, и мне почему-то кажется, не последняя.

Мира усмехнулась. Она уже несколько минут разглядывала полотно, раму, стену, на которой висела «Даная», но ничего не находила. Никаких знаков, ключей и зашифрованных сообщений. Нужно было как-то осмотреть пространство за картиной, но как?

За спиной Миры возникло оживление, в зале появился седой старик в чёрном бархатном камзоле и белоснежных чулках, его сопровождала целая свита разряженных в пух и прах людей, часть из которых она видела во дворе. Дамы, скучавшие у огромных окон, тут же потянулись к нему, со всех сторон слышался громкий шёпот:

– Маэстро…

– Тициан!

– Сам Тициан!

Старик с достоинством пересек зал, остановился посередине и учтиво раскланялся во все стороны. Его тут же окружила толпа.

– Придворные льстецы и почитатели мессира Тициана! – Вполголоса сказал Якопо.

Мира видела, как горели его глаза. Тинторетто мечтал быть на месте первого художника Венеции, купающегося в лучах своей немеркнущей славы. Было видно, что сам мастер давно привык к повышенному вниманию публики, он терпеливо отвечал на приветствия, принимал поздравления и уверения в своем величии, никак не выказывая раздражения, но беспристрастный взгляд Миры видел на самом дне его умных глаз усталость. Усталость от порожних разговоров и лести. Наконец, Тициан заметил Тинторетто, и в его глазах проснулся интерес. Он извинился перед окружающими его придворными, и медленно подошел.

– Здравствуй, Якопо! И ты здесь?

– Здравствуйте, сеньор! – Тинторетто учтиво поклонился. – Я не мог пропустить такое великолепное зрелище! Позвольте представить вам мою спутницу, – он жестом указал на Миру, – её зовут Фаустина, она прибыла издалека с одним желанием – осмотреть вашу «Данаю». – Мира поклонилась:

– Рада с вами познакомиться, сеньор Тициан!

Старик отдал короткий поклон. Мира подумала, что он очень похож на постаревшего Мауро, только выглядит чуть стройнее и суше, и плюсом к пышным усам добавлена такая же седая борода.

– И как же вы ее находите? – старик вопросительно поднял брови. Мира не сразу поняла, что он спрашивает про «Данаю».

– Она прекрасна, сеньор! Уверена, она украсит королевскую галерею.

– Ну а что же ты? Наверняка у тебя есть на её счет своё мнение? – он перевел насмешливый взгляд на Тинторетто. – Ты всегда был ершистым, с самых малых лет. И всегда сопротивлялся…

– Мессир, так ведь, опереться можно лишь на то, что сопротивляется! – улыбаясь, парировал Якопо.

– Значит, помнишь…

– Как не помнить, сеньор? Вы выгнали меня через десять дней, но ведь эти дни меня кое-чему научили!

– Ты был слишком хорош, мне нечему было тебя учить!

– Но вы сказали…

– Это чушь. В одиннадцать ты умел то, чего мои ученики не могли в пятнадцать! Я просто испугался, что ты станешь лучше меня. – Тициан говорил тихо, и улыбка медленно сползла с лица Якопо. – И я не ошибся, Якопо. Ищи, будь голодным до работы и никогда не останавливайся! Ты станешь великим, я это вижу. А теперь давай, поделись со мной своими мыслями!

– Мессир, – начал Якопо, – я так и не понял, какого цвета имприматура[56]использовалась? Очень живые цвета…

Мира перестала слушать разговор двух гениев, почти вплотную подошедших к полотну, она продолжала сантиметр за сантиметром исследовать пространство вокруг картины. Она осторожно заглянула за левую торцевую часть рамы. Бесполезно. Осталось осмотреть правую, и стену за картиной. Если справа ничего нет, то не останется ничего другого, как снять картину со стены. Она медленно обошла художников, обсуждающих технику «impasto»[57] и бросила взгляд за край. Вот оно! На боковой части рамы были отчетливо выведены буквы:

Аi piedi di mio figlio, che sconfisse le lotte cittadine.

Firenze[58]

XXVII.IV.MDLIV.

Нужно было это как-то записать. Она сдвинула рукав. «00-44-36 N». Успела!

– Простите, сеньор Тициан! – окликнула она старика, увлеченного разговором с Якопо. – А что значит эта надпись?

Мастер подслеповато прищурившись, заглянул за золоченую раму. Тинторетто последовал за ним и присвистнул.

– Проклятье! – Тициан отшатнулся, словно увидел змею. – Кто это мог сделать?! Идиоты! Это же просто плевок мне в лицо! Проклятые бездарные завистники!

Старик распалился не на шутку, он уже бежал к выходу звать на помощь подмастерьев, приковав на несколько секунд всеобщее внимание. Этого хватило Мире, чтобы быстро достать из-под плаща небольшую камеру и сделать пару снимков. Она чувствовала себя шпионом, только что скопировавшим чертежи водородной бомбы. Сердце бешено колотилось, и она потратила полминуты, чтобы унять его бешеный стук.

– Он теперь долго не успокоится, уж я-то знаю, – Тинторетто до сих пор смотрел на двери, за которыми скрылся мастер. – Кому, интересно, понадобилось это делать? Представляешь, какой был бы скандал, если бы король Испании получил картину в этой раме?

Мира пожала плечами.

– Якопо, у меня есть к тебе просьба. – Тинторетто вопросительно посмотрел на нее. – Мне пора идти, я прошу тебя, не надо меня провожать! Ты очень хороший человек, я навсегда запомню этот день нашего знакомства! Но мне действительно, пора. Корабль снимается с якоря в полночь, – Мира врала, опустив глаза в лакированный пол. Ей было стыдно. И еще ей совсем не хотелось возвращаться.

– Хорошо, я не пойду с тобой, – глаза Якопо выражали мучительную грусть и досаду. – Позволь только мне кое-что тебе подарить. – Он протянул ей тесьму, обвивающую коробку, которую он носил с собой полдня. Коробка оказалась легкой, что было удивительно. – Откроешь на корабле, – он улыбнулся. – Я не знаю, кто ты и откуда, но если когда-нибудь ты захочешь вернуться, знай, я всегда буду ждать тебя…

Они попрощались, и Мира вышла наружу. Теплый морской воздух с лагуны бодрил, на улице смеркалось, и она быстрым шагом направилась прочь от дворца. Позади осталась и площадь, и собор, она прошла мимо здания старого театра, вышла к каналу, где в воде было вбито множество свай. Ночная стоянка гондол. Сейчас, разумеется, она была пуста. Мира спустилась к воде и прошла в самый дальний конец стоянки. Всё. Теперь можно отдохнуть. «00-03-21 N».

Она медленно развязала на коробке тесьму и откинула лёгкую крышку. Внутри было роскошное шелковое платье с ручной вышивкой, поясом и кремовыми лентами.