Архонт северных врат

ГЛАВА 12.

Наши дни. Монастырь Монтекассино, Италия.

Хейт сидел за столом, уставившись в пространство. Он не чувствовал сейчас ни усталости, ни голода, всё тело поглотила какая-то безысходная, давящая тоска. Сваренный больше часа назад кофе так и остыл в чашке черным смолянистым кругом, обрамленным белизной фарфора. Дверь офиса была приоткрыта, и он видел полумрак цоколя, где непривычным красным светом тускло горел «Созерцатель». Этот свет подводил черту под огромной частью его, Хейта, существования. Этот свет оповещал, что самое интересное в его жизни, то, что отличало её от жизней всех остальных людей, окончено. Глупое, судорожное движение пальца, инстинкт самосохранения, подаренный каждому живому существу природой, и всё… Как хрупка эта чертова перегородка между жизнью и смертью!

Он, наконец, встал и плотно закрыл дверь. К черту сожаления об ушедшем! Нужно понять, что теперь делать. Кардиналу Фурье о том, что Врата для Ватикана потеряны, он решил пока не говорить. В конце концов, оставался еще призрачный шанс отыскать «Деятеля», а там, возможно… Вот и непонятно, что именно «возможно». Что там болтал этот Олег? Он русский…. Говорил, что его родной город пережил блокаду… Как там он назывался? «Ленинград» кажется? Проклятый язык! Как можно это выговорить? Сейчас это Петербург… Хейт никогда не бывал ни в Петербурге, ни вообще в России. Дикая страна с дикими нравами, и очень богатыми коллекционерами. Впрочем, так обычно бывает. Узкий круг лиц в тоталитарных обществах часто имеет широкие возможности и тяжелые кошельки. Он усмехнулся получившемуся спонтанно афоризму. Хейт в который раз достал смартфон, пересмотрел запись с установленных в хранилище Ватикана камер и удовлетворенно потёр подбородок. Шанс. Хороший шанс исправить ошибку. Пусть даже частично. Осталось лишь как следует спланировать следующий шаг. Нужна свежая голова, а Хейта всегда разгружала езда за рулем. Он бодро встал, подхватил со стола солнцезащитные очки и ключ от машины, одним глотком влил в себя холодный кофе и вышел из офиса.

На сей раз он решил сократить путь, и пройти через базилику. Позади остались ступеньки крипты, он повернул налево и перед входом в боковой неф привычно подмигнул груде человеческих черепов, сложенных в нише стены и закрытых большим стеклом. Надпись на латыни гласила «Мы были такими, как ты. Ты будешь таким, как мы». Реализация христианского «Momento mori»[42] в виде человеческих останков забавляла Хейта не меньше аллегорических изображений обетов, принятых на себя монахами. В паруса купола базилики, сплошь покрытой золотом, богато расписанной и украшенной панелями из резного дерева, были вписаны фигуры целомудрия, постоянства, бедности и послушания. Хейт бодро прошагал под сводами центрального нефа, шаги гулко отзывались в пустой базилике и уносились куда-то под купол.

Во внутренних двориках монастыря было много туристов, они тихо переговаривались, снимали всё вокруг и очень оживляли окружающее пространство. Хейта они нисколько не раздражали, он недолюбливал тяжелое молчание статуй, давящие каменные стены, скорбные лики святых, смотрящих на него из каждого уголка, с каждого барельефа и фрески. Лишь в одном месте здесь он чувствовал себя комфортно, там, где накануне беседовал с кардиналом. Воздушные арки лоджии совсем не давили, всегда продувались теплым ветром долины и открывали прекрасный вид на окружавшие монастырь холмы и городок внизу, Кассино. Городок, где он был так счастлив когда-то…

Хейт запустил мотор и медленно выкатился с паркинга. Несколько минут он петлял по Виа Монтекассино, спускаясь с холма в долину, и вскоре уже мчался по автостраде Дель Соле, оставив Кассино позади. Ветер трепал на голове волосы, полоскал рубашку на еще мускулистых, загорелых плечах и, казалось, выдувал из Хейта все накопленные мрачные мысли.

Ему вдруг страстно захотелось, чтобы на сиденье рядом была Эльма. Леваль, за свою полувековую жизнь любил по-настоящему лишь однажды. Они были совсем молоды, он – студент факультета искусств, она – начинающая актриса в Театро ле Лауди. В тот день они встретились на вечеринке общего знакомого. Как потом признался Роберто, он сделал это намеренно, ему казалось, что они подходят друг другу. Он не ошибся, между Хейтом и Эльмой зажегся огонь, угли которого тлели внутри Леваля до сих пор. Она была божественна! Светлые кудри, скользя по лицу, будили его утром. Он купался в ее волосах, пахнущих ягодами, прикасался к родинкам на её плече, когда она еще спала, будил её этими прикосновениями и наслаждался улыбкой, когда Эльма, наконец, открывала глаза и сладко потягивалась. У нее были совершенно особенные губы. Влажные, полные податливой упругости и вместе с этим нежные, наполнявшие её поцелуи какой-то магической силой античного божества. Поцелуй запускал необратимый процесс в организме Хейта, некую неуправляемую цепную реакцию деления, когда остановиться не представляется возможным. Они снимали небольшую квартирку недалеко от Академии, летом уезжали в Кассино, в дом матери, жившей в монастыре, и были там безмерно и абсолютно счастливы. Часто они брали машину и отправлялись на юг, в Неаполь, или на Сицилию. Жизнь летела под звуки тарантеллы на побережье, Эльму обожали все уличные музыканты, Хейт даже иногда смешно её ревновал…

Так пролетели студенческие годы, Леваль остался преподавать в Академии, Эльму же пригласили в Театро делла Пергола. В их жизни появились затяжные гастроли, долгие и мучительные для Леваля, наполняющие его нутро тоской, ревностью и погружением в работу. Затем заболела мама, и он вынужден был взять отпуск и вернуться в Кассино. Здесь он закончил работу над диссертацией, и дня не проходило, чтобы он не созванивался с Эльмой. Он очень скучал. Он писал ей длинные письма, полные нежности, любви и грустной тоски. Увы, все сложилось как в сотнях заезженных романов. Он вернулся во Флоренцию в день спектакля с огромным букетом её любимых белых роз. Леваль решил дождаться у служебного входа, но, как оказалось, ждал её не только он. Эльма вышла и уверенно села в стоящий по другую сторону улицы автомобиль. Хейт видел, как она поцеловала водителя в губы и машина тронулась. Он поехал следом, кипя от бессильной злости и силясь погасить дрожь во всем теле. Любовники долго петляли по узким флорентийским улочкам, затем въехали на территорию какого-то особняка, и за их машиной закрылись ворота. Взбешенный Хейт выбросил букет в окно и уехал. Объяснений не было. Выслушав все его обвинения, Эльма просто сказала, что уходит от него. Она собрала вещи и исчезла из его жизни.

Прошло более двадцати лет, а Хейт так и не нашел ответа на вопрос, хотел ли бы он, чтобы она была рядом, несмотря на ее измену? Удивительно, но сейчас, зная, как сложится жизнь, он скорее простил бы…

Разумеется, в его жизни были и другие женщины, но они не смогли оставить в его душе сколь-нибудь значимой борозды. Случайные встречи, секс, не накладывающий никаких обязательств, мимолетные романы, иногда с замужними женщинами – вся эта богатая палитра в жизни Леваля, конечно, имела место, но в часы одиночества, за бокалом вина или в тишине бессонной ночи он вспоминал лишь Эльму. Работа в Академии и смерть матери, после которой он сделался Архонтом, сделали Хейта весьма обеспеченным человеком. Внешне он был также привлекателен, следил за своей физической формой и выглядел на семь-восемь лет младше, что было солидной прибавкой к финансовой состоятельности. К сожалению или к счастью, в век поколения потребителей эта смесь качеств делала его притягательным для массы женщин. Однако, женщины постоянной, с которой хотелось бы Левалю не столько лечь в постель вечером, сколько проснуться в постели утром, на горизонте так и не показалось. Впрочем, он от этого уже, кажется, и не страдал. Он находил сложившийся порядок удобным, необременительным и, в целом, ему подходящим. Несколько лет назад он познакомился с Софи, симпатичной женщиной сорока лет, считающей себя неглупой, практичной, привлекательной, сексуальной и хорошо разбирающейся в человеческой природе. Апломб этой дамы опровергал самое первое из этих качеств, которыми она сама себя наделяла. Софи любила с умным видом говорить глупости, еще больше любила спрашивать совета, а когда его получала, принималась спорить и доказывать своё. Обычно Леваль встречался с ней несколько дней, потом ему была нужна пауза, необходимая, чтобы восстановить растраченное на общение терпение. Иногда ему хотелось животного, бесстыдного секса, и он появлялся перед Софи, расточая комплименты, в иной раз невыносимо мучившие его своей бездарной банальностью, но безотказно срабатывающие. Он эгоистично получал то, что хотел, и надолго пропадал, ссылаясь на вымышленную занятость. Многие назвали бы его поведение сущим развратом, однако он сам любил повторять, что вовсе не развратен, потому как разврат – это секс, в котором ты не участвуешь.

Хейт терпеть не мог притворства. Софи же обожала пыль, пущенную в глаза. Каждое свидание с ней была торгом холодного левалевского разума, не замутненного каким-либо чувством к Софи, и ее мелочной жадностью. Она очень любила встречаться с Хейтом в кофейнях и ресторанчиках, с упоением заказывая еду, на которую самой было жаль денег, а с ним можно было не думать об оплате. Она часто предавалась мечтаниям о путешествиях, тонко намекая, что платить за них она согласна лишь своим согласием на секс. Сам секс, к слову, она всерьез рассматривала как форму расчета за оплаченные Хейтом удовольствия. Леваль относился к поведению Софи уже с юмором, отчаянно не понимая, как можно одному человеку рассчитываться с другим средством, от которого они в равной степени получают удовольствие? К тому же женщин, торгующих телом за разного рода материальные блага, во все времена называли одинаково. Впрочем, последнюю мысль до сведения Софи доводить было ни к чему.

Хейт рассмеялся в голос этой мысли и прибавил газ, обходя на повороте огромный грузовик. Через пару километров он остановился на заправке, где заказал кофе. Уже отходя от кассы с чашкой в руке, он услышал, как в кармане зазвонил телефон. Это был Фурье.

– Здравствуй, Хейт!

– Доброе утро, святой отец!

– Чем порадуешь?

Хейт закатил глаза вверх и вздохнул.

– Картины нет. Меня опередили, падре.

Фурье помолчал. Затем голосом, в котором Леваль явно услышал недовольство, произнес:

– Так вернись туда еще раз, пораньше.

– Хорошо, падре, я всё сделаю.

– У тебя всё в порядке?

– Всё отлично, – соврал Хейт.

– Поторопись, сын мой, у тебя два дня.

Леваль хотел спросить, почему два, но Фурье уже положил трубку. Если его план провалится, фиаско будет полным и фатальным. Хейту даже не хотелось думать о том, чем он будет заниматься в случае неудачи. Он вновь завел мотор. Нужно срочно заняться личностью этого Олега. Необходим полный анализ социальных сетей и опрос коллекционеров. Если его идея окажется пустой, то необходим будет тщательный поиск Архонта. Как же всё было близко! Он резко дал газ, машина рывком сорвалась с места, в несколько секунд набрала сотню и понеслась в направлении монастыря.