Архонт северных врат

ГЛАВА 23.

Наши дни. Санкт-Петербург.

– Ну, наконец-то! – Бажин вскочил со стула и сделал несколько шагов навстречу вышедшей из подвала Мире. На перекидных часах, висящих на стене, с тихим щелчком упала цифра «9». 20-49. – Тут без тебя обыск был.

– Какой ещё обыск? – Мира развязала шнур плаща и накинула его на спинку кресла, оставшись в длинном тёмном платье, расшитом серебряной нитью.

– Как только ты… ну…

– Переместилась, – подсказала она.

– Да, точно. Переместилась. Через час – звонок в дверь. Открываю, мне в лицо ксиву «Следкома» тычут. Показали ордер, я сказал, что снимаю квартиру. У них уже и понятые были, и кинологи даже. Три с половиной часа искали, только не знаю чего.

– Отец в розыске. Думаю, искали нечто подобное тому, что ты мне на снимках показывал.

– Вот копия протокола, забрали компьютер и кое-какую технику…

– Хорошо, – Мира безразлично отмахнулась от протянутого листа, – там нового ничего нет, у отцовского дилера в Париже уже всё из компьютера вытащили, поэтому и в розыск подали. А моих вещей в доме нет. – Она устало откинулась на спинку и подняла глаза в потолок. – Знаешь, кого я ТАМ видела?

– Разумеется, нет.

Дмитрий еще не до конца принял действительность, в которой он существовал уже несколько дней. Путешествия во времени, камни, Архонты, зашифрованные послания, картины и скульптуры, нацисты и самурайские мечи – скажи ему кто-нибудь месяц назад, что эта вся каша будет составлять его собственную жизнь, и даже более того, требовать от него логичных решений, послал бы этого человека очень далеко и очень надолго.

– Микеланджело… Знаешь, он совсем не похож на портрет кисти дель Конте. Бывает же такое, увидишь – и образ готов. У меня так всю жизнь, по-другому не получается.

– Так у всех, наверное, так. А как еще?

– Может быть… А он не похож. Лицо не такое вытянутое, и волос на голове меньше. Роста небольшого, но самое поразительное – энергия. В глазах черти пляшут, а ему семьдесят уже. Удивительно…

– Ты нашла то, что искала? – Бажин не понимал её настроения.

– Да, вот, – она протянула ему сложенный лист бумаги. – Я ничего не понимаю, это какой-то шифр или ребус. У меня нет версий, как это понимать. – Она откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза.

Дмитрий развернул бумагу.

Vi himpo evaoza efopo!

Miaao hsvs hippi tosmmi

Neo civzeas rip zirs hippe Civmori avozai

Pbgi ho abaad poae! Evaoae gio vi!

II/V/MDLIV VENICE

– Это не латынь? – Бажин прищурился, вглядываясь в третью строчку. – Похоже, тут о чьей-то смерти… «RIP»…

– Это тарабарщина, – не открывая глаз, проговорила Мира. – Ни на один из языков, мне знакомых хотя бы отдаленно, не похоже.

– Ты специально меня мучаешь? – усмехнулся Дмитрий. Он отложил лист бумаги на стол. – Ну, рассказывай, как все прошло?

Она открыла глаза и тоже улыбнулась.

– Днем в церкви было полно народу. Прихожане, любопытные и почитатели таланта великого Буаноротти… Я нашла настоятеля и представилась паломником из Британии, в этой церкви хранятся цепи Святого Петра, которыми он был скован. Я попросила о возможности помолиться в тишине, и он мне разрешил, – она встала и налила из бутылки воды, затем жадно выпила полстакана и откинула со лба прядь волос. – Прелат показал мне небольшую дверь в боковом нефе, которую он оставляет открытой для особых людей и взял с меня обещание, что я воспользуюсь ей лишь один раз.

– Доверчивый…

– Ну, ты не забывай, это шестнадцатый век! Церковь крутила королями, как хотела, не то, что паствой! Я вернулась туда минут за сорок до полуночи. Внутри уже было пусто, и я обследовала Моисея вдоль и поперек. Ничего. Сама композиция гробницы составлена из нескольких статуй, ты же видел на снимках?

– Угу, – Бажин кивнул.

– Так вот, этот Леваль не просто так прячет подсказки, тут просматривается какая-то логическая нить… Позади Моисея – Лия и Рахиль. Это символы «Созерцателя» и «Деятеля», они и задумывались скульптором как аллегории жизни созерцательной и жизни деятельной. Как только я об этом вспомнила, так тут же обнаружила за статуей Лии этот листок, – она кивнула на письмо, только что прочитанное Бажиным. – Только как теперь понять, что дальше? Ясна только дата в нижней строке и место – второе мая тысяча пятьсот пятьдесят четвертого, Венеция.

– Что же мы будем делать? Есть план?

– План один – поспать. Если я сейчас не прилягу, могу выключиться прямо здесь. Потом все решим.

– Хорошо. А я тогда пойду, разузнаю, что там по обыску и розыску. Не хотелось бы, чтобы всё приняло нежелательный оборот.

Мира ушла наверх. Бажин набрал номер Локшина и просунул руку в рукав рубашки.

– Алло.

– Привет! Есть вопрос, мы можем встретиться?

– Да, но Лебедев сказал, что твои дела в Питере закончены. Нет?

– У меня есть к тебе личная просьба. Не по телефону. В долгу не останусь.

– До завтра не терпит?

– Хотелось бы сегодня, это срочно, много времени не отниму.

– Ну, хорошо, ты где сам?

– Я на Васильевском. Давай у ледокола?

– Хорошо, подхвачу тебя через полчаса, у дороги будь.

– Отлично.

Через двадцать минут Бажин стоял на повороте Набережной лейтенанта Шмидта. Огромное тело ледокола «Красин» чернело у причала, темнота давно поглотила Неву, огромные щупальца заводских кранов замерли на фоне тусклого неба, освещенные лишь точками сигнальных фонарей. Набережная была красиво подсвечена, изгибаясь в центре, она уходила далеко, до самого Благовещенского моста, который теперь как бы висел над чёрной водой, бросая на её поверхность блики огней. Машин в этот час было уже немного, Бажин издалека вглядывался в каждую из проезжавших, и без труда узнал Локшина за рулем черного внедорожника «Ауди». Сергей остановился, убрал с переднего сиденья какие-то бумаги и переложил их на заднее сиденье, освободив место Бажину. Дмитрий захлопнул за собой дверь, и они пожали руки. Машина тронулась.

– Лампочка горит, до заправки доедем. Здесь недалеко.

Бажин оглядел дорогой кожаный салон. Локшин выглядел, как успешный коммерсант, от запущенного ментовского вида не осталось и следа.

– Эта машина мне нравится больше, – попытался пошутить Дмитрий.

– Мне тоже. Эта моя, та – служебная. Что там у тебя стряслось, выкладывай. – Локшин был серьёзен и заметно нервничал. Видимо, пришлось отвлечься от важных дел, судя по внешнему виду и аромату дорогого парфюма. Ещё Бажин увидел сзади на сиденье огромный букет цветов. Ясно. Времени совсем немного.

– Сегодня в доме Берестова был обыск.

Локшин хмыкнул.

– Ты сказал, что у тебя личная просьба. При чем тут Берестов? Он в бегах, ты прекрасно знаешь, обыск был делом времени, это логично. Лебедев сказал, что твои служебные дела закончились, что ты от меня хочешь-то?

– Ты можешь узнать, на какой стадии расследование? Возбудили ли дело, и какие планы у следствия? Фамилию следака, который дело ведет?

– Какие планы? Ну, наверное, конфетами шоколадными Берестова накормить, – съязвил Локшин и повернул руль налево. Рукав пиджака при этом чуть задрался вверх, и Бажин заметил на запястной косточке пять точек, таких, как на игральных кубиках, четыре в углах, образующие квадрат и пятая – в центре. «Один в четырех стенах. Явно уголовная татуировка. Как он может служить в полиции?» – пронеслось в голове Бажина.

– Я сейчас. Глушить не буду, стекла запотеют. – Локшин вышел из машины, вставил заправочный пистолет в бак и скрылся за дверью станции.

Не успел Дмитрий развить свою мысль, как магнитола издала звук, означающий полученное сообщение и наверху экрана всплыло окно. Бажин бросил взгляд на станцию, и увидел через стекло, как Локшин стоит в очереди кассы, уткнувшись в смартфон. Очевидно, он забыл, что устройство связано с магнитолой. Бажин пальцем опустил всплывающее окно.

Птица: Уже встречались? Что он хочет?

Локшин: Интересуется обыском. Мне кажется, он всё понял.

Птица: Что именно?

Локшин: Он просит узнать фамилию следака.

Птица: Не проблема. Тяни время, скажи, что узнаешь.

Локшин: Он не успокоится, по роже вижу. С дочерью старика мутит.

Бажин вновь поднял глаза на витрину. Очередь не уменьшалась. Он огляделся, и увидел табличку, стоящую перед входом. «Пересменка 20 минут». Сегодня ему везло.

Птица: Он не должен ничего заподозрить. Скажи, что всё узнаешь.

Локшин: Мои люди сказали, что он был в доме при обыске. Если начнет наводить справки дальше, всё вылезет.

Птица: Я всё решу.

Бажин огляделся. Очередь начала двигаться. Он открыл бардачок машины. Очки, мелочевка, зонт… В глубине обнаружилась пара наручников. Он обшарил пространство под сиденьями. Щетка с длинной рукояткой, пустая пластиковая бутылка. Решение пришло неожиданно, и, как потом оказалось, верное. Он вышел из машины и пересел на заднее сиденье, за спину водительского кресла. Локшин вышел через минуту, сел за руль и только тогда заметил, что рядом никого нет. Он уже хотел было вновь выйти, как в спину ему Бажин ткнул рукояткой щетки. Левой рукой он обхватил шею Локшина.

– Не двигайся даже, сука!

– Ты сдурел?

– Я все знаю, рука не дернется, дырку сразу сделаю! Возьми это и пристегни левую руку к рулю. – Он бросил на колени Локшину наручники.

– Ты…

– Живо!

Локшин медленно защелкнул браслеты.

– Теперь поехали.

– Куда?

– Обратно к набережной, я там покажу. Поболтаем вдали от любопытных глаз.

Локшин выехал с заправки и свернул направо. Бажин чувствовал, как он нервничает.

– «Птица» это Лебедев?

– А ты сам как думаешь?

– Думаю, он. Теперь осталось разобраться, кто ты. Судя по твоим портакам[47], ты к полиции имеешь такое же отношение, как я к деторождению.

– Ты даже представить не можешь, куда свой пятак суёшь…

– Ну, я прямо ждал, когда ты это скажешь, – усмехнулся Бажин. – Итак, генерал Лебедев… Ты работаешь на него…

– Как и ты, – усмехнулся Локшин.

– Здесь налево сверни. Через триста метров еще раз.

Они свернули в проулок, затем проехали через ряды ржавых ангаров и лодочных гаражей, и, наконец, остановились на небольшой площадке, заросшей кустами с двух сторон. Прямо за невысокой некрашеной изгородью плескалась Нева. Бажин сунул руку в карман локшинского пиджака и достал чип-ключ от машины.

– Заглуши мотор!

Локшин нажал кнопку, и двигатель затих. Бажин вышел из машины и открыл водительскую дверь.

– Ну и что? – рассмеялся Локшин. – Завалишь меня? А хватит душка то?

Бажин открыл багажник и достал большой балонный ключ. Мысль о насилии была ему противна, но выбора, увы, не оставалось.

– Начнем сначала. Вынужден тебе кое-чего объяснить. Ты же хозяйский[48], ловить на лету такие вещи должен. Валить тебя мне и не нужно. Я тебе просто сейчас оба колена сломаю, если ты мне ничего интересного не расскажешь, и всё. Ну, посуди сам, чем я рискую? Ты ведь заявление не побежишь писать, тебе не по понятиям. А вот букеты бабам носить, – Бажин кивнул на цветы, лежавшие на сиденье, – ты потом всю жизнь только на костылях сможешь. Поэтому, спрашивать я буду только один раз. Если понял, кивни тыквой своей.

Локшин кивнул.

– Кто ты и давно ли работаешь на Лебедева?

– Несколько лет. Кто я, ты знаешь. В мусарне никогда только не работал.

– Все данные, которые ты мне предоставлял, давал тебе Лебедев?

– Да.

– Обыск утром был настоящий?

– Нет, ордер был левый. Лебедев сказал, что в доме могут быть ценные вещи.

– Почему Лебедев так заинтересован в поиске? Насколько я знаю, официально никакого дела изначально не существовало?

– Слушай, Бажин! Ты реально не вдупляешь, куда лезешь! – Локшин закрыл голову руками. – Тебе башка твоя не нужна что ли? Там такие бабки крутятся, за них ни перед чем не остановятся! Лебедев контролирует весь черный рынок предметов искусства в стране, и даже он в этой игре не туз!

– Шестерка?

– Шестерки это мы с тобой! Он король!

– Зачем вам был нужен я?

– Всё пошло не так, как планировалось! Ты должен был просто навести справки. Нужно было хоть с чего-то начать поиски ниточек, кто знал, что ты сразу так удачно попадёшь? Тебе же сказали, дело закончено, езжай в Москву, но ты с тёлкой этой зачем-то связался!

– Оставьте её в покое. Она ничего не знала о делах своего отца. Обыск показал, что у Берестова больше ничего нет, сам он сбежал. Мы можем договориться с тобой. Ты передашь Лебедеву, что я больше не интересуюсь ничем, и всё останется по-прежнему. А он никогда не узнает о существовании этой записи, – Бажин вынул из кармана смартфон и выключил запись.

– Ах ты, мразь!

– И ещё какая! Теперь мы в одной лодке, Серега! – он весело похлопал Локшина по плечу. – Как всё уладишь, звони.

Бажин бросил на асфальт тяжелый ключ и зашагал к набережной. Метров через тридцать он остановился и положил чип от машины на асфальт:

– Как отцепишься, забери брелок! Приятного вечера!

Дорога до дома Берестова заняла минут сорок. На первый взгляд слабых мест в позиции Бажина не наблюдалось. У полиции есть вопросы к Берестову. Реальный обыск, скорее всего, будет возможен только после возбуждения уголовного дела, а оснований для этого нет – все предметы взялись ниоткуда, собственников тоже нет. Лебедев и теневые структуры, которые он представляет, к нему никаких претензий иметь не могут. Если Локшин не выкинет чего-нибудь экстраординарного, конечно! Немного погодя нужно просто позвонить Лебедеву, сослаться на изменившиеся жизненные обстоятельства и уволиться к черту, не влезая больше в эти грязные дела. Пусть хоть весь Эрмитаж с Третьяковкой в частные коллекции распродаст!

Бажин набрал код на входной двери и вошел внутрь. Мира лежала на диване и смотрела заплаканными глазами в пустоту.

– Ты разве не ушла наверх спать? – удивленно поднял брови Дмитрий. – Что случилось?

– Звонили из посольства… Отец умер в Нью Йорке… Сердце.