Архонт северных врат

ГЛАВА 22.

12 ноября 1545 года. Рим.

– Хорошо, Джулио! – Рука старика мягко легла на плечо юноши. – Здесь, – он указал пальцем на изгиб шеи мраморного Фавна, – необходимо добавить легкости. Покажи наброски.

– Но…. – юноша взволнованно посмотрел на учителя, – У меня нет набросков, сеньор…

На лице старика появилась одобрительная улыбка.

– У тебя уверенная рука, мой мальчик! Из тебя выйдет прекрасный мастер, если ты будешь много работать. И делать эскизы, прежде чем портить дорогущий мрамор! – мастер вдруг сверкнул глазами, и Джулио чуть не умер от страха. Он вдруг подумал, что сейчас его попросту выгонят из мастерской, и его мечта, несколько недель назад вдруг ставшая реальностью, вдруг вдребезги разобьётся о тяжелый характер учителя.

– Простите! Простите, сеньор Буанаротти! – Джулио вскочил, выронив резец, но тут же упал перед стариком на колени.

– Я не для того мотаюсь в каменоломни Каррары и провожу там целые месяцы, чтобы ты набивал руку на белом мраморе! – Злость старика была явно напускной, он еще раз оглядел фигуру Фавна, освобожденную от слоя камня, и теперь, казалось, просящуюся из толщи наружу. Мелкие детали были еще не обработаны, но ему уже виделось изящество и легкость статуи, живая естественность позы и грамотно собранная композиция. – Встань, Джулио, терпеть не могу эти бестолковые страсти! Завтра жду от тебя эскиз. Прежде, чем я его увижу, работать с камнем запрещаю!

– Я понял, учитель! Простите еще раз… – лепетал юноша.

– Уже почти полночь, иди спать, – улыбнулся Микеланджело. – И не забудь погасить свет и запереть двери!

Последние слова он прокричал уже с лестницы, поднимаясь в дом. Упрямый мальчишка! И ведь как похож на него самого в молодости! Он ведь и сам не любил эскизы, настоящей его страстью всю жизнь оставался мрамор! Старик медленно завязал бордовый плащ, подбитый мехом, нахлобучил на голову теплый берет со страусиным пером, и уже собрался выйти за дверь, как услышал голос Умберто, слуги:

– Господин, вам вечером пришло письмо из Флоренции, вы были в мастерской, я не стал вас беспокоить…

– Чёрт! – Микеланджело остановился на пороге. – Что там?

Умберто был не просто слугой, Буанаротти давно возложил на него обязанности личного секретаря, потому как терпеть не мог что либо, отвлекающее его от работы. Уже несколько месяцев он трудился над эскизами восьми статуй, заказанных папой Павлом третьим, семь из которых были окончены, оставался лишь восьмой – Юдифь. Композиция родилась в голове мастера давно, он задумал воплотить в мраморе женщину, раздираемую страстями, смешать богобоязненность с решимостью, красоту со скромной застенчивостью, жертвенность с яростью. Последние недели прошли в поисках нужного типажа, он пересмотрел десятки римских натурщиц, но ни одна не подходила.

– Ваш брат, мессир. Он опять просит ссудить ему немного денег, – Умберто протянул хозяину письмо, но тот лишь отмахнулся.

– Сколько ему нужно?

– Он просит сто флоринов.

– Чёртов глупец, откуда у меня флорины? Отправь ему двести скудо[44], надеюсь, ему хватить залатать прорехи в своём кошельке.

– Хорошо, мессир!

Старик закрыл за собой дверь и спустился вниз, затем прошел мимо запертой на ночь мастерской, пересек арочный свод и вышел на Виа деи Форнари. Улица была пустынна в этот полночный час, по правую руку от Буанаротти возвышался Капитолийский холм, освещенный яркой луной и факелами городской стражи. Он знал здесь всё наизусть. Одиннадцать лет назад он приехал в Вечный город, чтобы остаться в нем навсегда. Микеланджело всегда был неравнодушен к римской архитектуре. Его вдохновляли масштабы древних, разрушенных временем языческих храмов, молчаливые арочные стены Коллизея, колонны и капители Римского форума. Он подолгу бродил здесь, среди безмолвных останков ушедшего древнего мира, напитываясь идеями его мастеров. Но этой ночью он шел не на Форум. Два дня назад закончилась его личная, выстраданная и опустошившая его драма. В церкви Сан Пьетро-ин-Винколи была выставлена часть его незаконченного проекта – гробницы папы Юлия второго. Сорок лет его жизни были потрачены на работы, которые оказалось невозможно закончить. Теперь, наконец, его «Моисей» переехал из мастерской в церковь, и старик с некоторым облегчением увидел, какой восторг вызвал его труд. Днем в церкви было не протолкнуться, появлялось ощущение, что весь Рим пришел посмотреть на работу величайшего мастера. В семьдесят лет быстро устаешь от людей, а Буанаротти не был человеколюбивым и в молодости, поэтому радости от всеобщего восторга он не ощущал. Он ощущал тоску. Старый мастер тосковал по…. Статуе… «Моисей» так долго стоял в его мастерской, что Микеланджело успел привязаться к его застывшему взгляду, позе, полной внутренней силы и убежденности. Мастер часто разговаривал с ним. В часы, полные сомнений и терзающих душу поисков.

Мягкие кожаные туфли неслышно ступали по мощёной улице, вот показалась вывеска булочника, освещённая факелом, уже совсем скоро дорога повернула налево. Из-за огромного куста жасмина показалась громада церкви, возвышающаяся над площадью и домами римлян, крытыми глиняной черепицей. Здесь Микеланджело остановился. Лунный свет падал на фасад с пятью арками входного портика, которые опирались на шесть пилонов с капителями, украшенными родовым гербом семьи делла Ровере, – следами последней папской реконструкции. Мастер укоризненно покачал головой. Форма этой древней базилики была примитивной, и казалась ему скучной. Впрочем, как и многие современные римские здания. Он поднялся по ступенькам и потянул на себя тяжелую дверь. Заперто. В так любимой им Флоренции храмы на ночь не запирались. А, может, теперь уже запираются? Ведь он не был там больше десяти лет. Мастер медленно стянул с головы берет и побрел вдоль колоннады, затем свернул за угол и толкнул неприметную боковую дверь, которой пользовались священники и смотритель. Этот вход показал ему епископ в день, когда его «Моисей» был установлен в правом приделе церкви.

Внутри базилики было тихо. По бокам на стенах тускло горели светильники, на амвоне[45], освещенном в этот поздний час лучше всего, мягкий свет от огня свечей переходил в холодный лунный, падающий вниз из расположенных под потолком трансепта[46]окон. Микеланджело по-старчески медленно брёл между скамьями, в который раз разглядывая потолок церкви, в которой теперь поселился его «Моисей». Дорические колонны, отделяющие основной неф от боковых, уносились ввысь, поддерживая кессонный потолок с двумя изящными арками, выкрашенный голубой краской. Разумеется, потолку требовалась роспись, старик уже прикидывал, какими ветхозаветными сценами стоило бы его украсить, как вдруг услышал какой-то звук в правом приделе. Там, где тускло отсвечивала полированным мраморным светом его статуя.

– Кто здесь? – негромко спросил Буанаротти, и его вопрос улетел под потолок безлюдного храма. Он сделал несколько шагов, и увидел за колонной, в полумраке придела женщину. Она стояла на коленях перед статуей, и по-видимому горячо молилась. Синий длинный плащ полностью скрывал её фигуру, расположенную к мастеру спиной, капюшон был наброшен на голову. Микеланджело счел странным её присутствие в церкви в такой поздний час. К тому же двери были заперты. На звук его шагов женщина поднялась на ноги и повернулась к нему лицом. Одного мига хватило, чтобы сердце старика замерло.

– Господи…, – прошептал он, – Юдифь! Нашел!

Женщина между тем прошла мимо него, и Буанаротти взмолился:

– Подожди, умоляю! Скажи мне, кто ты?!

Она остановилась и удивленно посмотрела на него. Старик понял, что, возможно, напугал её и решил изменить тон. Он поднял руки с раскрытыми ладонями к незнакомке и продолжил негромко:

– Прости, я напугал тебя? Тебе нечего бояться. Клянусь распятием, – он торопливо перекрестился, повернувшись лицом к амвону и иконам, – я не причиню тебе вреда! Меня зовут Микеланджело Буанаротти, я скульптор. Это…, – он показал на статую позади себя, – моя работа…

– Ты – Микеланджело? – удивленно спросила незнакомка.

– Да… А как зовут тебя? Кто ты? – старик радостно рассматривал её и всё больше убеждался, что не ошибся. Именно такая! Дерзкая, решительная и красивая! С глазами-углями, источающими силу и уверенность! Такой будет его Юдифь!

– Моё имя Мира, – медленно проговорила красотка. – Я жена торговца шерстью, мы недавно приехали в Рим.

– Мне незнаком твой диалект, – улыбаясь, проговорил мастер.

– Итальянский язык мне не родной, – улыбнулась в ответ и Мира, – мы приехали из Британии. Это действительно сделал ты? – она кивнула Буанаротти за спину.

– Да. Эта статуя – моё счастье и моё проклятье.

– Она прекрасна!

– У меня есть к тебе просьба, Мира. Точнее, выгодное предложение, – Микеланджело прищурился, – работа, за которую я хорошо тебе заплачу! Никаких непристойностей, я просто прошу тебя немного попозировать. Твой муж может присутствовать, это чистое искусство! Я заплачу пятьдесят скудо, это втрое больше обычного гонорара натурщицы! Это будет Юдифь с отсеченной головой Олоферна.

– Пятьдесят скудо… – машинально повторила Мира.

– Мы можем договориться! – настаивал старик. – Ты будешь как он, – Буанаротти сделал несколько шагов и театрально указал ладонью на «Моисея». – Камень – это вечность! Жизнь, застывшая на своём пике! Пике отчаянной красоты и силы!

– Ты назвал её своим проклятьем….

Старик вдруг замолчал. Он устало сел на скамью, стоявшую у колонны, и поджал губы. Мира медленно подошла ближе, не понимая, что с ним произошло. С минуту мастер сидел, глядя в пустоту, затем монотонно проговорил:

– Она и есть моё проклятье… Я потратил на нее сорок лет своей жизни! – он горько усмехнулся и опять замолчал. Затем вдруг его взгляд осветился, старик поднял глаза на Миру, и, очевидно, что-то задумал. – Вот ты когда-нибудь мечтала о чём-то так сильно, что не могла ни есть, ни спать?

– Нет, – соврала она, решив, что великому Микеланджело не нужно знать о её школьных мечтах, касавшихся Витьки Малышева. Тогда она, действительно, ни есть, ни спать не могла, сохла по нему, как герань на подоконнике без полива.

– А я мечтал! Я всегда хотел освобождать из толщи камня красоту! – Старик тихо рассмеялся и продолжил, сцепив пальцы в замок. – Знаешь, отец всегда был против моих увлечений. Он считал живопись и скульптуру занятием недостойным, говорил, что это ремесло не в состоянии будет меня прокормить. Он отдал меня в латинскую школу Франческо да Урбино, – он снова рассмеялся чистым, заразительным смехом.

Мира слушала мастера, не решаясь прерывать его рассказа. Старик, казалось, вернулся в дни своей молодости, он говорил, а в уголках глаз она видела едва заметный блеск.

– Учеба совсем мне не давалась. Урбино жаловался отцу, а отец ничего не мог со мной поделать, меня интересовали лишь изгибы, свет, тень, пластика и перспектива. Дошло до того, что я смог уговорить отца, и он отдал меня учеником в мастерскую братьев Гирландайо. Мне даже платили жалованье в двадцать четыре флорина! Эти деньги я должен был получить за три года. Это было чудесное время! Я занимался любимым делом и не замечал, как летели месяцы! То было время великого Лоренцо Медичи! Лоренцо Великолепного! – Микеланджело произнес имя своего давнего покровителя, и глаза на его старческом лице запылали молодостью и страстью. – Он обладал огромной коллекцией произведений искусства, часть её, разумеется, располагалась в его дворце, но скульптуры…. Скульптуры он распорядился разместить в садах на площади Сан Марко! Любой житель Флоренции мог свободно наслаждаться работами лучших мастеров! Но Лоренцо пошел еще дальше, в садах он открыл школу искусств и назначил её наставником великого Бертольдо ди Джованни, ученика самого Донателло! Мне очень везло с учителями!

Мира тихонько усмехнулась. Старик простодушно перечислял имена мастеров, которых считал глыбами своего ремесла, не зная, что его собственное имя затмит их всех, и что работы, через пять сотен лет олицетворяющие целую эпоху, им уже сделаны. Микеланджело, казалось, вовсе не обращал на нее внимания, и было непонятно, то ли он рассказывает случайно встретившейся женщине историю своей жизни, то ли просто вслух предается воспоминаниям.

– У Гирландайо мы с моим другом Пьетро были лучшими учениками. Разумеется, мы все свободное время проводили в садах Сан Марко, и, в конце концов, нас обоих заметил ди Джованни, а потом и сам Лоренцо! Мои работы так понравились сеньору, что он выделил мне комнаты в своем дворце и стипендию – пять флоринов в месяц! А еще я получил в подарок пурпурный плащ! О, видела бы ты меня в те дни! – старик всплеснул руками, и Мира отметила мозолистые, натруженные ладони мастера, с рельефными шишками на суставах. – Я ходил по городу, как галльский петух, щегольски разодетый и гордый собой… Именно тогда мы и поссорились с моим лучшим другом, Пьетро…

Старик ловко увильнул от причины той памятной ссоры. Очевидно, что он рассказывал о Пьетро Торреджано, одном из талантливейших скульпторов своего времени. Старик ни словом не обмолвился, что в мастерской стал обидно насмехаться над его работами, и, в конце концов получил вполне заслуженную оплеуху, которая сломала ему нос. Подтверждение этого окончания дружбы мастер до сих пор носил на лице, – нос так и остался искривленным переломом.

– Это было прекрасное, но очень короткое время, – резюмировал Микеланджело. – Вскоре умер ди Джованни, а затем и сеньор Медичи, а я вынужден был вернуться в мастерские Гирландайо. Заказов не было, мне приходилось экономить. Тогда я согласился сделать деревянное распятие для церкви Сан Спирито. Нет худа без добра, потому как я мог в это время совершенно спокойно изучать в морге церкви тела покойников, ожидающих погребения!

– Кошмар! – деланно изумилась Мира.

– Почему же? Напротив, для скульптора это дар! Скажу больше, я никогда бы не стал тем, кем я являюсь сейчас, если бы тогда мне не подвернулась эта возможность. Случай… пресловутый Случай всегда играл в моей жизни главные роли… Когда у меня вовсе не было заказов, я занимался подделками…

– Подделками?

– Да, я подделывал античные статуи и закапывал их в землю, так они выглядели старыми. Одну такую мне удалось продать за тридцать дукатов во Флоренции, а спустя время она была куплена в Риме кардиналом Риарио за двести! Это была статуя спящего Амура. Подделку обнаружили, и я тогда не на шутку перепугался, в то время за такие дела можно было остаться без головы, – старик поднял брови и усмехнулся, пригладив седую бороду. – Риарио оказался человеком, понимающим в прекрасном побольше многих. Вместо того, чтобы отправить за мной солдат, он отправил приглашение в Рим. Я с облегчением его принял, и тут опять Случай! Риарио заказал скульптуру Бахуса, но по окончании работ отказался ее выкупать. Но зато её выкупил банкир кардинала, сеньор Галли, который впоследствии помог мне получить заказ на «Пьету»…. Эта скульптура открыла для меня двери в большой мир! Дева Мария, оплакивающая мертвого Христа, лежащего…

– …на ее коленях. – закончила Мира. – Я видела её. Она совершенна!

– Ты видела «Пьету»?!

– Да, она ведь стоит в соборе Святого Петра? Статуя подписана вашей рукой, если не ошибаюсь?

Старик одобрительно хмыкнул и закивал головой.

– Точно. Это единственная статуя, на которой я выбил своё имя. Мне было двадцать четыре, когда я её закончил. Я был тщеславен и горделив, часто ходил в собор, чтобы полюбоваться своей работой, и вот однажды, упоенный собою, я стоял среди горожан, рассматривающих мою «Пьету». Двое ломбардцев говорили меж собою, и к моему бешенству, сошлись во мнении, что статую создал Солари, этот бездарь! Вообразите моё негодование! – Старик выпучил глаза и покраснел так, что Мира испугалась, как бы его не хватил удар. Тщеславие и гордость явно не оставили мастера и в его преклонном возрасте. – Я той же ночью вооружился резцом и молотком, и выбил на поясе мантии Марии…

– «Микеланджело Буанаротти флорентиец исполнил» – закончила за него Мира.

Старик пристально посмотрел на нее. Мира поняла, что перестаралась, и тут же спросила:

– Что же было дальше, сеньор Буанаротти?

– Дальше? – рассеянно переспросил старик. – Дальше начались события, которые я не хочу вспоминать… Стоящих заказов не было, мне пришлось путешествовать в поисках работы.

«Он опять ловко обошел период, в который работал в Сиенне, но работу не закончил и остался должен заказчику немалую сумму» – подумала Мира и про себя рассмеялась. Старик старательно лепил в её глазах образ беспорочного гения.

– Моя «Пьета» была по достоинству оценена церковью и попечительским советом по строительству и украшению собора Санта Мария дель Фьоре! – мастер хлопнул себя по коленям и поднялся. – Бывала ли ты во Флоренции?

– Только проездом.

– Это самый красивый город мира! – Буанаротти возбужденно заходил по полированному мрамору базилики. – Я получил контракт на изготовление статуи Давида, которая должна была занять своё место на крыше собора, среди других статуй флорентийских мастеров. К слову сказать, старик Да Винчи числился вторым претендентом на контракт, но он отказался, видите ли, глыба белоснежного каррарского мрамора, давным-давно доставленная в мастерские собора, была испорчена предыдущим скульптором! – Он деланно рассмеялся. – Леонардо всегда был странным. Хотя и создавал гениальнейшие вещи. Мир его праху! – Микеланджело вновь перекрестился, повернувшись к распятию.

– Так мрамор не был испорчен?

– Да глупости всё это, отговорки тех, кто боится не справиться. Кто не уверен в себе. А я был уверен. Я закончил «Давида» через три года, и попечительский совет решил не устанавливать его на крыше собора, потому как счел статую совершенной! – Старик поднял вверх указательный палец. – Её установили на площади Сеньории перед палаццо Веккьо.

«И опять ни слова о нарушенных сроках и срыве заказа на изготовление второй скульптуры – «Геркулес и Какус». Воистину, гений часто соседствует с пороком, в данном случае – с тщеславием» – пронеслось в голове у Миры.

– Мне предложили продолжить работу, и создать еще одну статую, – Микеланджело как будто прочитал её мысли, – но я к тому времени уже был вызван в Рим новым папой, Юлием вторым. Он уговорил меня взять заказ на роспись потолка Сикстинской капеллы. Потом злые языки стали говорить о какой-то интриге со стороны Рафаэля Санти, этого избалованного мальчишки, но всё это вздор! Я недолюбливаю живопись. Мне больше по душе камень. Но папа римский – не тот человек, которому отказывают. К тому же мне предложили гонорар, о котором художники и не мечтают. Я расписывал капеллу четыре года. Кто-то скажет, что это очень долго, но я бы управился быстрее, если бы папа аккуратнее платил. За эти годы он беспрестанно воевал то с венецианцами против французов, то с французами против венецианцев! Я недополучал деньги, и работы шли медленно! – Старик нервно теребил в руках берет и мерил шагами пространство между амвоном и колоннадой. – Ты, разумеется, не бывала в капелле?

– Нет, – опять соврала Мира.

– Роспись мне удалась. Это признали даже многие мои критики. Включая Санти…

– Рафаль Санти, это тот самый….

– Тот самый. – Оборвал Миру старик. Художник был от Бога. Да только отмеряно ему оказалось совсем ничего… Тридцать семь лет… Хотя… Что такое тридцать семь лет? – Он повернул голову в сторону бокового придела, где в полумраке сидел его «Моисей». – Сорок лет назад, сразу вслед за росписью капеллы, я получил контракт на создание гробницы Юлия второго. Я создал грандиознейший проект, включающий в себя сорок статуй! Апостолы, ветхозаветные персонажи, аллегорические фигуры… Гробница должна была располагаться внутри собора Святого Петра и стать памятником не только папе, это должен был быть памятник моему ремеслу! Я сразу же отбыл в Каррару, где восемь месяцев подбирал подходящий мрамор и организовывал его доставку в Рим. Вернувшись, я с удивлением обнаружил, что мои недоброжелатели не тратили времени зря, они убедили папу в том, что гробница, построенная при жизни – не самая лучшая идея. Я приехал к закрытым дверям. Меня не пускали к Юлию даже поговорить! Разумеется, я был взбешен, и тут же уехал во Флоренцию!

Историю о том, как папа римский уговаривал Микеланджело вернуться, Мира, конечно, знала. Скульптор был упрям, и ни в какую не хотел возвращаться. Он считал себя оскорбленным. Безусловно, его могли привезти в Рим насильно, но Юлий поступил иначе. Он написал письмо епископу Флоренции с просьбой поговорить с обиженным мастером.

– Мы уладили все разногласия с папой через несколько месяцев, – немного помолчав, продолжил старик. – Он был хорошим человеком, но часто прислушивался к негодяям. Мне были выплачены все затраты и оплачен мрамор, но едва я принялся за работу, Юлий отдал Богу душу. В своем завещании он выделил немалые средства на изготовление гробницы по моему проекту, но все превратилось в бесконечные согласования, урезания смет и изменения существующего проекта. Спустя несколько лет был готов мой «Моисей» и две отличные скульптуры рабов, а наследники Юлия всё уменьшали и уменьшали размеры гробницы, в конечном итоге уничтожив весь первоначальный замысел. – Буанаротти шагнул к скульптуре и положил грубую руку на мраморное колено. – Он простоял в моей мастерской долгие годы. Аллегории Лии и Рахиль, статую лежащего наверху Юлия делали мои помощники, тогда я уже потерял к гробнице всякий интерес… Всё это время меня занимал лишь «Моисей». Он – мой друг, мой раб и мой господин. Моя лучшая работа и моё разочарование. Моя личная вершина и моё личное многолетнее дно…

Старик замолчал, поглаживая холодный мрамор. Казалось, мысли унесли его далеко в прошлое.

– Я слышала, многие обвиняли вас в излишней помпезности гробницы?

– О, в чем меня только не обвиняли! – рассмеялся Буанаротти. – Даже в ереси. Четыре года назад я закончил фреску в Сикстинской капелле. Она называется «Страшный суд». Несколько кардиналов, увидев её, заявили, что она неприлична и непристойна, поскольку обнаженным телам не место в главном храме католической церкви! Каково? Как будто перед Господом мы предстанем в накрахмаленных сорочках и шитых золотом одеждах… – Старик назидательно поднял вверх палец. – Хотя сказано в Книге Бытия: «И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились этого». Идиоты! Церемонимейстер папы, да Чезене, пошел еще дальше, он заявил, что место моей фрески не в церкви, а в общественных банях! – Он опять громко расхохотался. – Но я всегда рассчитывался с дураками звонкой монетой! Я посчитал остроумным дописать портрет церемонимейстера на фреске, в образе царя Миноса, причем с ослиными ушами и абсолютно голым, прикрыв гениталии извивающейся змеей. Этот кретин даже побежал жаловаться папе, но надо отдать понтифику должное, он заявил, что его власть распространяется на мир живых людей, а не на картины!

Мира усмехнулась. Мастер не мог знать, что через двадцать лет, уже после его смерти, фреска будет всё же осуждена новым папой за излишнюю наготу и ученик Микеланджело, Даниэле де Вольтерра, будет дописывать её, «одевая» персонажей поприличней, за что и получит в среде художников обидное прозвище «штанишник».

Она осторожно освободила из-под плаща руку и сдвинула рукав. «00-02-08 N». Небольшой свиток из грубой бумаги, перевязанный бечевкой, который она обнаружила за статуей Лии перед приходом старика, лежал у нее в кармане.

– Имя Микеланджело останется в истории на многие века. Через пять сотен лет твой Давид будет самой известной в мире скульптурой, а твой гений будет вдохновлять многие поколения скульпторов. Ты превзойдешь в славе всех своих учителей и покровителей, имена Микеланджело, Рафаэля, Вазари, Леонардо, Браманте и Донателло будут олицетворять целую эпоху. Её будут называть Ренессансом. Ваши полотна, скульптуры и созданная архитектура будут определять дальнейшее развитие целых эпох! – Голос Миры звучал торжественно и гулко разносился под сводами базилики.

– Кто ты? – с волнением прошептал старик. – Ты….

– Нет, – усмехнулась Мира. – Я не ведьма. Не дьявол и не святой ангел. Считай меня бесплотным духом и запомни мои слова. Я не смогу тебе позировать, но знаю, что у тебя всё получится! Прощайте, сеньор Буанаротти!

Старик замер. Зеленоватая вспышка на миг ослепила его, и он инстинктивно упал на колени, закрыв глаза. Когда он через секунду поднял голову, церковь была пуста. Дрожь пробежала по всему его телу, Микеланджело вновь опустился на пол и, сжав в руке крест, висевший на шее, зашептал молитву.