Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3

Глава 8

Степан нашёл учителей быстрее, чем я ожидал. Он вернулся из города через две недели, привезя с собой троих человек.

Первый — отставной дьячок Тихон Савельевич, лет пятидесяти, с седой бородой и добрыми, усталыми глазами. Говорил тихо, вкрадчиво, но в глазах читался ум. Степан сказал, что он двадцать лет учил детей в приходской школе, пока церковь не сгорела, а новую строить не стали — денег не было. С тех пор он перебивался случайными заработками.

Второй — Вениамин, студент-недоучка семинарии, лет двадцати пяти. Худой, как жердь, с горящими, немного нервными глазами и вечно всклокоченными волосами. Степан предупредил, что его выгнали за «вольнодумство» и пристрастие к горячительным напиткам — читал запрещённые книги, спорил с начальством. Но грамотный, знает латынь и даже немного французский. Степан сказал, что он обещал завязать с выпивкой, если работа будет.

Третья — неожиданность. Женщина. Молодая, лет двадцати восьми, может, тридцати. Звали её Анна Григорьевна. Дочь обедневшего чиновника, сама вдова. Муж умер от чахотки, оставив её без гроша. Она умела читать, писать, знала арифметику, французский и немного рисовала. Степан сказал, что она давала уроки детям купцов, но заработков не хватало, чтобы свести концы с концами. Когда он предложил ей переехать в глушь учить детей золотопромышленника за приличную плату и кров — согласилась не раздумывая.

Я смотрел на них троих, стоящих в моей конторе, и прикидывал, справятся ли.

Тихон Савельевич — надёжный, опытный. Будет учить младших, азбуке и счёту. Вениамин — для старших, тех, кто уже освоил базу. Анна Григорьевна… Женщина-учитель в этом мире была редкостью, особенно в такой глуши. Но Степан говорил, что она толковая, терпеливая, умеет ладить с детьми.

— Хорошо, — сказал я. — Вы приняты. Условия такие: жильё предоставляю, еда за мой счёт, жалованье — три рубля серебром в месяц каждому. Плюс премии, если дети будут учиться хорошо. Работа не лёгкая — детей много, разного возраста, некоторые дикие, как волчата. Справитесь?

Тихон Савельевич кивнул спокойно.

— Справимся, Андрей Петрович. Я не таких видел. Были бы дети, а научить можно кого угодно.

Вениамин нервно сглотнул, но тоже кивнул.

— Постараемся, Андрей Петрович. Я очень благодарен вам за эту возможность.

Анна Григорьевна посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд твёрдый, без заискивания.

— Я не подведу, Андрей Петрович. Обещаю.

Мне понравился её тон. Не робкий, не униженный. Человек, который знает себе цену и готов работать честно.

— Верю, Анна Григорьевна. Степан, устрой их в отдельных комнатах. Пусть обживаются. Как всё готово будет — начинаем.

Помещение под школу я велел строить новое. Старый барак не годился — низкий, тёмный, душный. Нужно было светлое, просторное здание, с большими окнами и печами, чтобы зимой тепло было.

Архип с плотниками поставили сруб за десять дней. Длинный, с отдельными комнатами — для разных возрастов. Окна сделали большие, стёкла привезли из города. Печи сложили добротные, с дымоходами. Внутри побелили стены, настелили деревянные полы. Архип с плотниками сколотили длинные столы и лавки — простые, но крепкие. Повесили черные доски, которые Степан раздобыл где-то в городе.

Внутри пахло свежей сосновой стружкой и печным теплом. Когда я зашел проверить готовность, Вениамин раскладывал на столах буквари.

— Невероятно, — бормотал он, гладя корешки книг. — Андрей Петрович, вы понимаете, что делаете? Это же… это же свет в царстве тьмы. Эти дети, они же ничего слаще репы не видели, а вы им — Азбуку.

— Главное, Вениамин, чтобы они эту Азбуку не скурили, — усмехнулся я. — Ваша задача — заинтересовать. Не зубрежкой, а интересом. Покажите им мир. Расскажите, что земля круглая, что есть моря и океаны, что есть машины, которые ездят без лошадей. Зажгите их.

— Постараюсь, — его глаза блеснули. — Ей-богу, постараюсь.

Степан привёз из города учебники. «Азбуку» и «Арифметику», несколько Псалтырей, даже пару книжек с картинками для самых маленьких. Бумагу закупили, мел, перья, чернила.

Когда всё было готово, я пригласил отца Пимена освятить школу.

Открытие школы мы обставили торжественно. Я понимал: для крестьян важен ритуал. Если просто загнать детей в избу — это одно. А если это благословит батюшка — совсем другое. Это легитимность.

Отец Пимен приехал по моей просьбе в сопровождении дьячка, в полном облачении. Народ собрался — и рабочие, и дети, и учителя. Он был мудрым человеком и сразу понял суть моей затеи.

— Благое дело, Андрей Петрович, — сказал он, осматривая класс. — Ученье — свет, а неученье — тьма. Господь дал человеку разум, чтобы он познавал мир Божий.

Батюшка прошёл по классам, окропляя святой водой, читая молитвы. Потом обратился к собравшимся:

— Братья и сёстры! Сегодня день радостный. Андрей Петрович, человек благочестивый и праведный, открывает школу для детей ваших. Это дело богоугодное, угодное Господу нашему Иисусу Христу, который сказал: «Пустите детей приходить ко Мне». Учение грамоте — это не грех, не бесовство, как некоторые тёмные люди говорят. Это свет! Свет разума, который Бог дал человеку. Читать Священное Писание, понимать слово Божие — разве это плохо? Нет, братья! Это благо!

Он говорил просто, доходчиво, и люди слушали, кивая. Авторитет священника делал своё дело.

— Я сам буду приходить сюда, — продолжил отец Пимен, — учить детей ваших Закону Божьему. Чтобы росли они не только грамотными, но и благочестивыми. Благословляю сие начинание. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

— Аминь, — эхом откликнулась толпа.

Детей намыли, одели в чистое (насколько это было возможно). Они стояли кучкой, испуганные, жались друг к другу, глядя на школу как на эшафот.

Это сработало лучше любых моих угроз. Матери, стоявшие поодаль, утирали слезы умиления. Отцы важно кивали — мол, дело серьезное, церковное.

После этого сомнений уже не было ни у кого. Если батюшка благословил — значит, дело чистое.

Первый урок начался сразу после молебна. Я остался понаблюдать, стоя у двери.

Дети пришли неохотно, с опаской. Некоторых матери тащили за руку, чуть ли не силком. Мальчишки и девчонки от семи до двенадцати лет, человек пятьдесят, как я и рассчитывал.

Я стоял у входа в школу, наблюдая, как они заходят внутрь. Тихон Савельевич встречал младших, Анна Григорьевна — девочек, Вениамин — старших мальчишек.

Игнат, стоявший рядом, хмыкнул.

— Похоже на загон овец, а не на школу.

— Пока похоже, — согласился я. — Но через пару месяцев увидишь разницу.

Внутри раздались голоса учителей, призывающие к порядку. Кто-то из детей заплакал, кто-то захихикал. Но постепенно шум стих.

Я зашёл внутрь, когда все уже расселись. Младшие — на лавках в первой комнате, старшие — во второй. Тихон Савельевич стоял у доски, держа в руках указку. Анна Григорьевна ходила между лавками, поправляя детей, которые сидели неправильно. Вениамин что-то писал мелом на доске.

Я прошёл в первую комнату, где сидели самые маленькие — семилетки и восьмилетки. Они уставились на меня огромными глазами, как на чудо или на монстра.

— Здравствуйте, дети, — сказал я.

Они молчали. Некоторые опустили глаза.

— Ну же, отвечайте, — подсказал Тихон Савельевич. — «Здравствуйте, Андрей Петрович».

— Здравствуйте, Андрей Петрович, — пробубнили они хором, неуверенно.

— Вот и молодцы, — улыбнулся я. — Вы знаете, кто я?

— Барин, — ответил один мальчишка, щуплый, с белёсыми волосами.

— Я не барин. Я хозяин артели. Но для вас я просто Андрей Петрович. И я хочу, чтобы вы учились. Знаете, зачем?

Они мотнули головами.

— Чтобы выросли умными. Чтобы жили лучше, чем родители ваши. Чтобы не в грязи ковыряться, а дело настоящее делать. Будете стараться?

— Будем, — неуверенно ответили они.

— Тогда слушайте учителя. Он вас всему научит. А кто будет баловаться или лениться — пеняйте на себя. Я буду проверять. Понятно?

— Понятно, — чуть бодрее откликнулись они.

Я вышел, оставив Тихона Савельевича начинать урок. Зашёл во вторую комнату, где сидели старшие. Здесь дети были посерьёзнее, но также настороженные.

— Вы, — обратился я к ним, — уже не малыши. Вам по десять, одиннадцать, двенадцать лет. Вы понимаете, что здесь происходит?

Они переглянулись. Один парень, крепкий, с тёмными волосами, кивнул.

— Вы нас учить будете, Андрей Петрович.

— Правильно. И не просто учить. Я готовлю вас к настоящей работе. Через год-два лучшие из вас пойдут не в забой, а в подмастерья к Архипу, к Степану, к бригадирам. Будете получать в три раза больше, чем простой землекоп. Но для этого нужно работать. Головой. Здесь, в школе. Готовы?

— Готовы, — сказали они уже увереннее.

— Тогда слушайте Вениамина. Он вас всему научит, что нужно знать. И помните: это ваш шанс. Не упустите его.

Я вышел из школы, чувствуя странное удовлетворение. Да, это было начало. Всего лишь начало. Но правильное.

Я смотрел на них и чувствовал, как комок подступает к горлу.

За окном была тайга. Грязь, комары, тяжелый труд, суровые мужики с кистенями за пазухой. А здесь, за стеклом, в теплом срубе, пятьдесят маленьких человечков впервые в жизни видели букву «А».

Это было больше, чем золото. Больше, чем завод.

Я вышел на крыльцо. Степан стоял рядом, протирая пенсне.

— Ну как? — спросил он.

— Процесс пошел, Степан. Мы только что заложили фундамент, который переживет нас всех.

— Мужики все еще ворчат, — заметил он. — Говорят, баловство. Но детей привели всех. Пять копеек — аргумент железный.

— Пусть ворчат. Через год, когда их Васька или Петька прочитает им письмо из города или пересчитает сдачу в лавке, чтобы их не обманули, они по-другому запоют.

Первые недели были тяжёлыми. Дети не привыкли сидеть смирно, слушать, запоминать. Они вертелись, шушукались, отвлекались. Учителя жаловались, что половина класса не понимает даже простейших вещей, что приходится по десять раз повторять одно и то же.

Но постепенно дело пошло.

Тихон Савельевич оказался мастером своего дела. Он терпеливо, по буквам, учил малышей азбуке. «А» — аз, «Б» — буки, «В» — веди. Они повторяли за ним хором, выводили буквы на грифельных досках кривыми, неумелыми пальцами. Но учились.

Анна Григорьевна работала с девочками. Она не только учила их грамоте, но и манерам, опрятности. «Чистые руки, чистое лицо, — говорила она. — Иначе за парту не сядешь». Девчонки, поначалу дикие и грязные, начали умываться, причёсываться. Анна Григорьевна хвалила их, и они расцветали от похвалы.

Вениамин учил старших. Он был строже, требовательнее. Задавал сложные задачи, заставлял думать. Некоторые мальчишки ворчали, но он не уступал. «Хочешь быть мастером — работай головой. Не хочешь — иди в забой, там думать не надо». Это работало — никто не хотел в забой.

Отец Пимен приезжал раз в неделю, по воскресеньям. Учил Закону Божьему, рассказывал притчи, объяснял заповеди. Дети слушали его с благоговением — батюшка для них был фигурой почти святой.

Я заглядывал в школу регулярно, каждые несколько дней. Проверял, как идут дела, разговаривал с учителями, иногда — с детьми. Хвалил тех, кто старался, строго смотрел на тех, кто ленился.

Через месяц первые результаты стали заметны.

Малыши уже могли читать по слогам. «Ма-ма мы-ла ра-му». Коряво, медленно, но читали. Писали буквы — кривые, но узнаваемые.

Старшие начали решать простые задачи. «Если артель за день намывает два фунта песка, а в фунте десять золотников, сколько золотников они намоют за неделю?» Они морщили лбы, загибали пальцы, но решали.

Девочки научились писать своё имя. Анна Григорьевна учила их шить, вышивать простые узоры. «Это тоже учёба, — говорила она мне. — Развивает пальцы, внимание».

Родители начали меняться. Поначалу они ворчали, что дети «балду гоняют» вместо того, чтобы дома помогать. Но когда увидели, что дети приходят домой сытые, чистые, и даже могут что-то прочитать или посчитать — ворчание стихло.

Один из мужиков, тот самый рыжий бородач, подошёл ко мне как-то вечером.

— Андрей Петрович, прости, что тогда ворчал. Думал, блажь барская. А оно вон как… Сын мой, Ванька, уже читать начал. Вчера мне страницу из Псалтыря прочитал. Я аж прослезился. Он, видать, умнее меня будет.

— Будет, — согласился я. — Если будет стараться.

— Будет, я за него ручаюсь.

Такие разговоры стали случаться чаще. Люди видели, что школа — это не пустая затея, а реальная польза.

Михей поправлялся медленно, но верно. Каждый день я менял ему повязки, проверял температуру, следил за заживлением ран. Фрося ухаживала за ним не хуже сиделки — меняла бельё, поила отварами, кормила с ложечки, когда он был слишком слаб, чтобы держать её сам.

Я смотрел на эти перевязки, на окровавленные тряпки в тазу, на бледное лицо Михея, и в голове крутилась одна навязчивая мысль: нам просто повезло. Дико, невероятно повезло.

Случай с Михеем был не первым. До этого были другие травмы, менее серьёзные, но всё равно выбивавшие людей из работы. Порезы, которые гноились. Переломы, которые срастались криво. Простуды, перераставшие в воспаление лёгких. Дизентерия, которая косила целые бараки.

Смертность на приисках была нормой. Люди умирали от всего — от инфекций, от несчастных случаев, от истощения. Никого это не удивляло. Такова жизнь. Работяга — расходный материал. Помер один — наймёшь другого.

Но я не мог так думать. Не мог и не хотел.

Каждый умерший или покалеченный — это потеря. Потеря рабочих рук, потеря опыта, потеря денег на обучение нового человека. А главное — это потеря самого человека. Просто человека, со своей жизнью, семьёй, надеждами.

Я был фельдшером. В прошлой жизни я вытаскивал людей с того света, зашивал раны, делал искусственное дыхание, боролся за каждую чёртову секунду. И здесь я не собирался сидеть сложа руки, пока люди мрут от того, что в XXI веке лечится двумя таблетками антибиотика.

Нужна была медицина. Настоящая, работающая медицина.

Но как её организовать в этой глуши? У меня не было ни лекарств, ни инструментов, ни обученных людей. Даже базовых вещей вроде стерильных бинтов или йода было днём с огнём не сыскать.

Однако я был не из тех, кто опускает руки.

Я сидел в конторе, вертя в руках скальпель — один из немногих инструментов, что удалось заказать через Степана в городской аптеке. Сталь была так себе, не чета современной хирургической, но заточить можно. За окном привычно шумел лагерь: стук топоров, скрип телег, далекие окрики артельщиков.

— Степан, — позвал я, не поднимая головы.

Он оторвался от бумаг, поправил пенсне.

— Слушаю, Андрей Петрович.

— Пиши список для аптекаря. Будешь договариваться.

Степан послушно макнул перо в чернильницу.

— Что-то заказывать будем?

— Нет. На этот раз — медицину. Мне нужны бинты. Много. Если нет готовых — пусть закупают полотно, самое чистое, отбеленное, рулонами. Йод, карболка, спирт — пару боченков. Инструменты: пинцеты, зажимы, ножницы с загнутыми концами. И еще… — я на секунду задумался, вспоминая латынь. — Хинин. Обязательно хинин. И касторка. Камфора, нашатырь. Всё, что есть в аптеках.

Степан быстро писал, скрипя пером. Потом остановился, посмотрел на меня поверх пенсне.

— Андрей Петрович, простите за вопрос… Вы решили лазарет открыть?

— Не лазарет, Степан. Систему.

Я встал и подошел к карте. Четыре прииска. Триста человек. Триста потенциальных пациентов, которые сейчас лечатся подорожником, заговорами бабок-шептуний и водкой.

— Знаешь, от чего здесь мрут чаще всего? — спросил я, глядя на карту.

— От лихорадки? — предположил Степан. — От пьянства?

— От грязи, Степан. От элементарной, въевшейся в кожу и в мозги грязи. От того, что рану заматывают грязной тряпкой, которой до этого пот вытирали. От того, что пьют воду из той же реки, куда гадят, не смотря на мои запреты. Мы теряем людей не потому, что работа тяжелая, а потому, что они гниют заживо от невежества.

Я повернулся к нему.

— Мы будем строить фельдшерские пункты. На каждом прииске. Отдельный сруб, чистый, светлый. Там будет запас лекарств, чистая вода и человек, который умеет отличить перелом от ушиба.