Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3

Глава 14

Империя росла. И вместе с ростом она становилась неповоротливой.

Я понял это отчетливо, когда гонец с «Каменного лога» загнал лошадь, чтобы сообщить о прорыве грунтовых вод в третьем шурфе. Парнишка летел во весь опор, не жалея ни себя, ни животного, но всё равно опоздал на четыре часа. Четыре часа, пока Ванька принимал решение, пока они пытались заткнуть течь подручными средствами, пока вода заливала горизонт, размывая крепи.

Если бы я узнал сразу… Если бы я мог дать команду запустить дополнительные насосы или перебросить людей с соседнего участка мгновенно, ущерб был бы копеечным. А так — мы потеряли неделю работы и кучу леса на новые крепи.

Информация — это кровь управления. А у моей «империи» был тромбоз.

Я сидел в своем кабинете, глядя на карту, где пунктиром были отмечены маршруты гонцов. Двадцать верст до «Каменного», пятнадцать до «Змеиного». Летом — час-полтора быстрой рысью. В распутицу — полдня. Зимой, в метель — можно вообще не доехать.

Сигнальные костры? Ненадежно. Туман, снег, дождь — и всё, связи нет. Да и много не передашь костром: «беда» или «все спокойно». А мне нужны детали. Мне нужны цифры.

Я встал и плотно закрыл дверь, задвинув тяжёлый засов. Мне нужно было подумать. Вспомнить.

В прошлой жизни я был фельдшером и водителем, не радиоинженером. Но любой мальчишка моего поколения, кто хоть раз держал в руках паяльник или читал «Юный техник», знал основы. Александр Попов, Гульельмо Маркони, Генрих Герц. Искровой передатчик. Когерер.

Схема всплывала в памяти кусками, как старая мозаика.

Что нужно для передачи? Искра. Мощный электрический разряд, который возмутит эфир (или электромагнитное поле, как сказали бы в моем времени). Для этого нужна катушка Румкорфа — по сути, трансформатор, превращающий низкое напряжение батареи в высоковольтный импульс.

Что нужно для приема? Уши, способные услышать этот беззвучный крик молнии. Когерер. Стеклянная трубка с металлическими опилками. В обычном состоянии опилки хаотичны и ток не проводят. Но стоит проскочить электромагнитной волне, они сцепляются, сопротивление падает, цепь замыкается — и звонит звонок. Или стучит реле морзянки. Потом молоточек ударяет по трубке, встряхивая опилки, и прибор снова готов слушать.

Я взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Рука сама начала чертить.

Батарея — катушка — разрядник — антенна — заземление. Это передатчик.

Антенна — заземление — когерер — реле — источник питания — звонок. Это приемник.

Все гениальное просто. На бумаге.

А теперь — реальность девятнадцатого века. Где взять детали?

Я начал составлять список, тщательно подбирая слова. Мне нужно было заказать кучу странных вещей, не вызвав подозрений у Степана, а через него — у всего города. Если поползут слухи, что Воронов строит «адские машинки» для общения с духами, мои восстановленные церкви мне не помогут. Меня снова запишут в чернокнижники.

— Степан! — крикнул я, открывая дверь.

Степан появился почти мгновенно, с неизменным блокнотом в руках.

— Слушаю, Андрей Петрович.

— Садись, пиши. Нужно отправить срочный заказ в Екатеринбург, а лучше сразу в Москву или Петербург, если здесь не найдут. Список специфический.

Степан приготовился писать, его лицо выражало привычную готовность к моим причудам.

— Первое. Медная проволока. Много. Тонкая, в шелковой изоляции.

— В шелковой? — Степан поднял бровь. — Это же дорого, Андрей Петрович. Обычная не пойдет?

— Не пойдет. Мне нужна изоляция. Бери катушек десять, разных диаметров. Скажешь — для школьной лаборатории. Физические опыты детям показывать будем. Электромагниты крутить.

— Понял. Физика. Дальше?

— Цинк листовой и медь листовая. Кислота серная, очищенная. Много. Склянок двадцать.

— Это для гальванических элементов? — догадался Степан. Он уже видел, как я собирал простенькие батареи для демонстрации в классе.

— Всё то ты знаешь, — усмехнулся я. — Нам нужно много электричества. Стабильного. Скажешь — для медицинских целей. Гальванизация сейчас в моде, нервные болезни лечат, параличи. Будем пробовать на наших больных, у кого спина сорвана.

Легенда ложилась идеально. Моя репутация лекаря-новатора позволяла заказывать хоть черта лысого, если это можно было привязать к медицине.

— Записал. Что еще?

Я сделал паузу. Сейчас будет самое сложное. Катушки индукционные. Их еще называют катушками Румкорфа. Но на сколько я помнил — их еще не изобрели. Ладно, это можно сделать и самому — наматывается виток к витку первичка, потом чуть толще вторичка… Может и сделаю.

— Так, проволоки с изоляцией нужно больше. Будем сами кое-что делать.

— В общем, для опытов?

— Для них. И для медицины. Говорят, разрядами можно мышцы стимулировать.

— Ох, Андрей Петрович, — вздохнул Степан. — Смотрите, не поджарьте кого-нибудь.

— Не поджарю. Теперь мелочевка. Латунные клеммы, винты, пружины часовые. Листы слюды. И… — я задумался, вспоминая конструкцию когерера. — Стеклянные трубки. Тонкие, как для градусников, но пустые. И пробки к ним.

— Трубки… — бормотал Степан. — Аптекаря потрясу.

Степан закончил писать и посмотрел на меня с нескрываемым подозрением.

— Андрей Петрович, вы опять что-то задумали. Глобальное. Проволока верстами, кислота ведрами, искры… Это ведь не просто чтоб детям фокусы показывать?

Я посмотрел ему в глаза. Врать Степану не хотелось, но всю правду он пока не поймет. Слишком фантастично.

— Степан, ты помнишь, как гонец с «Каменного» опоздал?

— Помню. Убытков на триста рублей.

— Вот. Я хочу сделать так, чтобы гонцы не опаздывали. Никогда. Это всё, — я кивнул на список, — части новой нервной системы для нашей артели. Чтобы я здесь, в кабинете, знал, что происходит на «Змеином», раньше, чем там пыль осядет.

Степан покачал головой, но вопросов больше задавать не стал.

— Нервная система… Ладно. Но денег это будет стоить уйму. Одна проволока в шелку чего стоит.

— Плати, Степан. Это окупится. Быстрее, чем ты думаешь.

Когда он ушел, я снова запер дверь.

Самое сложное я не мог заказать. Когерер. Сердце приемника.

Придется делать самому.

Я достал из ящика стола напильник. Нужен будет кусок хорошего железа и никеля. Зернистость опилок — вот где дьявол кроется. Слишком крупные — не будет контакта. Слишком мелкие — спекутся от первой же мощной искры. Придется экспериментировать. Смешивать, просеивать, подбирать пропорции.

А еще «молоточек». Декогерер. Устройство, которое будет автоматически встряхивать трубку после каждого сигнала. Я вспомнил устройство электрического звонка. Там есть прерыватель. Если приспособить его так, чтобы язычок бил по трубке… Да, должно сработать.

Пока Степан трясся в возке по дороге в Екатеринбург, везя с собой мои безумные списки, я не мог позволить себе сидеть сложа руки. Ожидание — худшая пытка для человека, который привык действовать. Тем более, когда ты знаешь, что именно тебе нужно, но не можешь просто пойти и купить это в магазине радиодеталей.

В магазине радиодеталей… Я усмехнулся, глядя на свои почерневшие от графита пальцы. Здесь, в девятнадцатом веке, моим «Чип и Дейлом» была кузница, а «АлиЭкспрессом» — собственные мозоли.

Я взял стопку чертежей, над которыми корпел полночи, и направился к Архипу.

В кузнице, как всегда, царил адский, но упорядоченный хаос. Пахло каленым железом, углем и потом. Молот стучал ритмично, словно огромное сердце этого места. Архип, в кожаном фартуке, несмотря на мороз на улице, выправлял колесо для телеги.

— Бог в помощь, Архип, — крикнул я, перекрывая шум.

Кузнец опустил молот, утер пот со лба тыльной стороной ладони и кивнул.

— И вам не хворать, Андрей Петрович. С чем пожаловали? Опять насос сломался? Или новую печь мудрить будем?

— Нет, Архип. Сегодня задача потоньше будет.

Я разложил чертежи на верстаке, придавив углы тяжелыми клещами, чтобы не сдуло сквозняком. Архип склонился над ними, щурясь.

— Это чего ж такое? — прогудел он, разглядывая эскиз разрядника. — Вроде как подсвечник… но с шарами. И винты какие-то хитрые. Латунь поди?

— Латунь, Архип. И медь. Мне нужны две стойки. Вот здесь, — я ткнул пальцем в узел, — шары должны быть идеально гладкими. Как зеркало. И сходиться они должны нос к носу, чтобы между ними зазор можно было выставить с точностью до волоса.

Архип хмыкнул, почесал бороду.

— До волоса, говорите… Это ж ювелирная работа, Андрей Петрович. Я кузнец, я железо гну, а не блох подковываю.

— Ты, Архип, мастер. А мастер всё может. Мне не ювелир нужен с его финтифлюшками, а инженерная точность. И прочность.

Я перешел к следующему чертежу. Ключ. Массивный, тяжелый ключ для замыкания цепи. Основание из камня или твердого дерева, коромысло из латуни, мощная пружина, эбонитовая рукоятка.

— А это? — Архип поднял бровь. — На капкан похоже. Только кого ловить? Мышей?

— Молнии, Архип. Небесное электричество ловить будем и в узду брать.

Кузнец посмотрел на меня с опаской, потом перекрестился мелким крестом.

— Ох, Андрей Петрович… Опять вы за свое. Небесное электричество… Грех это, поди. Игрушки бесовские.

— Не игрушки, — твердо сказал я. — Это, брат, связь. Чтобы я здесь на кнопку нажал, а на «Змеином» услышали. Без гонца и без лошади.

Архип недоверчиво покачал головой, но чертеж отодвигать не стал. В его глазах, привыкших к огню и металлу, боролись суеверный страх и азарт. Азарт победил.

— Ладно. Латунь у меня есть, припасли немного листовой. Пруток тоже найдем. А вот это черное, — он ткнул в эскиз рукоятки и стоек, — это что за материал?

— Эбонит, — сказал я, хотя знал, что настоящего эбонита у нас пока нет. И еще лет пятьдесят не будет. — Или любое твердое дерево, вываренное в масле до черноты. Главное, чтобы ток не пускало. Изолятор нужен.

— Кость можно, — предложил Архип. — Или рог лосиный. Он твердый, полируется хорошо.

— Рог пойдет. Даже лучше будет. Красивее.

Мы обсуждали детали битый час. Я объяснял, почему контактные площадки должны быть плоскими, почему пружина должна быть тугой, но плавной. Архип ворчал, называл мои требования «барской блажью», но я видел, как он уже мысленно разбирает задачу на операции.

— Точность нужна, Архип, — повторил я напоследок. — Микронная. Если шар будет кривой — искра в бок уйдет. Если ключ будет болтаться — сигнал смажется. Делай как для государя императора.

— Сделаем, — буркнул он, уже раздувая меха горна. — Идите уж, Андрей Петрович. Не мешайте работать. «Небесное электричество»… Скажут тоже.

Оставив Архипа воевать с латунью, я вернулся в свой кабинет. Настало время самой грязной и нудной части работы.

Когерер. Стеклянная трубка с металлическими опилками. Звучит просто, как грабли. Но дьявол, как всегда, крылся в мелочах.

Я достал из сейфа мешочек с серебряными монетами. Рубли и полтинники, старые, потертые. Жалко было переводить деньги в пыль, но чистое серебро в тайге на дороге не валяется. Рядом положил брусок никеля, который выменял у заезжего часовщика еще месяц назад — пригодился-таки.

Я расстелил на столе лист чистой бумаги, взял в руки напильник с самой мелкой насечкой и зажал монету в тисках.

Вжик. Вжик. Вжик.

Серебряная пыль начала оседать на бумаге серым налетом.

Это была медитация навыворот. Монотонная, утомительная работа, от которой сводило пальцы и ныла спина. В двадцать первом веке я бы заказал пакетик калиброванных опилок за копейки. Здесь я должен был создать их сам, движение за движением.

Вжик. Вжик.

Я сточил полмонеты, когда пальцы начали неметь. Смахнул серебряную горку в баночку из-под лекарства. Теперь никель. Никель был тверже, напильник скользил, издавая противный визжащий звук.

Вжик. Вжик.

Я чувствовал себя алхимиком-неудачником. Сижу в глуши, точу деньги в пыль, мечтая поймать невидимую волну. Со стороны это, наверное, выглядело полным безумием. Степан бы точно решил, что я тронулся умом от перенапряжения.

Когда кучки металла показались мне достаточными, началась вторая часть марлезонского балета — сортировка.

Сит у меня не было. Пришлось импровизировать. Я пожертвовал своим шелковым шейным платком, натянув его на деревянную рамку. Это был фильтр грубой очистки. Потом взял кусок плотной хлопковой ткани.

Я сыпал опилки на ткань, осторожно потряхивая. Мельчайшая, бесполезная пыль просачивалась сквозь волокна. Грубые чешуйки те, что покрупнее — застревали. А то, что мне было нужно — средняя фракция, граненые, острые крупинки металла — оставалось в складках.

Час за часом. Просеять, осмотреть через лупу. Слишком много крупных? Опять за напильник. Слишком много пыли? Выдуть осторожно, стараясь не разбросать драгоценный металл.

Руки были черными от металлической пыли. Она забивалась под ногти, в поры кожи, скрипела на зубах. Я чихнул, и серебряное облачко взметнулось над столом.

— Черт, — выругался я, сметая остатки обратно в кучу.

Смесь. Пропорции. Маркони использовал 95% никеля и 5% серебра. Или наоборот? Память подводила. Попов, кажется, экспериментировал со стальными опилками. Я решил сделать несколько смесей. Одну — чисто серебряную. Вторую — никелевую. Третью — смесь.

Я смешивал порошки в маленьких пробирках, взбалтывал, смотрел на свет. Серый песок. От него зависело всё. Если я ошибся с размером зерна, если окислится поверхность — ничего не заработает.

К вечеру спина не просто ныла — она горела огнем. Глаза слезились от напряжения. Передо мной стояли три подписанные баночки с серым порошком. Грамм десять, не больше. Цена — стертые в кровь пальцы и день жизни.

Я подошел к окну. В кузнице все еще горел свет, и доносились глухие удары. Архип не ушел домой. Он тоже боролся с материей, пытаясь заставить грубый металл принять форму моих идей.

Мы готовили тело для будущей машины. Проволока и кислота, которые везет Степан — это будут нервы и кровь. А пока мы создавали кости и суставы. Грубые, самодельные, но, черт возьми, наши.

Я посмотрел на свои руки. Грязные, в ссадинах, дрожащие от усталости. Руки «купца» и «промышленника».

— Ничего, — сказал я тишине кабинета. — Зато когда эта штука щелкнет в первый раз… это будет лучшая музыка на свете.

Степан вернулся через две недели, когда я уже извёл себя ожиданием, расхаживая по кабинету, как тигр в клетке. Обоз вкатился во двор «Лисьего хвоста» под вечер, скрипя полозьями по укатанному снегу. Лошади, покрытые инеем, фыркали, выпуская клубы пара, а возчики, кряхтя, разминали затекшие ноги.

Я выскочил на крыльцо без тулупа, в одной жилетке.

— Андрей Петрович, застудитесь! — крикнул Степан, спрыгивая с передних саней. Он выглядел уставшим, лицо обветрилось, но глаза горели довольным блеском выполненного долга.

— Привёз? — только и спросил я, игнорируя мороз, кусающий за плечи.

— Всё по списку, — Степан хлопнул рукавицей по брезенту, укрывающему груз. — И проволоку в шелку, и кислоту, и трубки эти ваши стеклянные. Аптекаря чуть до инфаркта не довел, пока объяснял, зачем мне столько склянок пустых.

— Разгружать, — скомандовал я, поворачиваясь к высыпавшим на двор работникам. — Осторожно! Там стекло и химия. Не дай бог кто ящик уронит — шкуру спущу. Нести всё ко мне в дом.

— В дом? — удивился Игнат, подошедший проверить охрану. — Не на склад?

— Нет. Это… личное. Для опытов.

Я видел, как переглянулись мужики. «Опыты». Снова поползут слухи, что барин колдует. Ну и пусть. Страх смешанный с уважением — лучшая защита от лишних глаз.

Чердак моего дома превратился в крепость. Я велел Архипу врезать в дубовую дверь замок. Ключ был только у меня. Вторым человеком, которому был дозволен вход в это святая святых, стал сам Архип — без его ручищ и умения работать с металлом я бы не справился.

Мы таскали ящики наверх до полуночи. Когда всё было сложено, я запер дверь, зажёг три керосиновые лампы и огляделся.

Пахло пылью, сухой древесиной и теперь — химикатами. Вдоль стен стояли бутыли с серной кислотой, мотки проволоки тускло поблескивали медью и шёлком. На верстаке, который мы затащили сюда ещё днём, лежали инструменты.

Это было начало. Здесь, под крышей, среди паутины и старых балок, должно было родиться чудо.

— Ну, с Богом, — прошептал я.