Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3

Глава 13

Я собрал сход. Позвал всех жителей Ключей — мужиков, баб, стариков, детей. Человек сто пятьдесят собралось на площади перед церковью. Стояли кучей, мялись, переговаривались вполголоса, косились на меня.

Я вышел вперед. Отец Пимен встал рядом, молчаливая поддержка.

— Слушайте сюда! — начал я громко, чтобы слышали все. — Я приехал не просто проведать. Хочу помочь вашей деревне. Вы пострадали от пожара прошлым летом. Я тогда помогал тушить — помните? Дома вы отстроили. Но церковь… Церковь у вас гибнет.

Толпа притихла.

— Церковь — это не просто здание. Это душа деревни. Без церкви деревня — просто набор изб. Я видел ваш храм. Он разрушается. Скоро обвалится совсем. И тогда у вас не будет места, где крестить детей, венчаться, хоронить по-христиански. Я не хочу этого допустить.

По толпе пробежал гул.

— Я профинансирую ремонт церкви Покрова Пресвятой Богородицы. Полностью. За свой счет. Мои плотники восстановят крышу, стены, полы. Иконостас отреставрируем у лучшего мастера. Иконы почистим, позолоту обновим. Колокола новые повесим — старые треснули. К Покрову церковь будет как новая.

Толпа загудела — удивление, недоверие, надежда смешались в один шум.

— А чего ты за это хочешь, Андрей Петрович? — выкрикнул кто-то из задних рядов, мужик в рваном тулупе. — Даром никто не работает!

— Ничего не хочу, — спокойно ответил я, глядя в толпу. — Ну, почти ничего. Хочу, чтобы вы жили достойно. Чтобы дети ваши росли в деревне с храмом, а не в заброшенной дыре. Хочу, чтобы вы знали — есть люди, которые о вас думают. И если понадобится помощь — дорога, мост, лекарь — вы знали, к кому обратиться.

Староста Тихон вышел вперед, поднимая руку.

— Люди добрые! Я Андрея Петровича знаю. Он нас от пожара спасал прошлым летом. Не жалел сил, воду таскал, людей выносил. Если он говорит, что поможет — поможет. Слово держит.

— Верно! — подтвердил кто-то. — Он честный человек!

Отец Пимен поднял руку, призывая к тишине.

— Братья и сестры! Андрей Петрович — человек Божий. Он творит дело благое и богоугодное. Восстановление храма — это служение Господу. И мы должны помочь ему в этом. Не деньгами — денег у вас нет, я знаю. Но трудом. Кто может — помогайте плотникам. Носите бревна, расчищайте площадку, готовьте еду работникам. Это ваш храм. И вы должны быть частью его возрождения.

Толпа зашумела одобрительно. Мужики закивали, переговариваясь.

— Ладно, батюшка, — громко сказал один крепкий детина. — Поможем. Чем сможем — поможем!

— И я помогу! — откликнулась баба в платке. — Хоть кашу варить работникам буду!

Я улыбнулся. Они поняли. Они приняли. План сработал.

Ремонт начался через две недели, как только стало возможно работать. Архип привез бригаду из двенадцати человек — плотники, каменщики, кровельщики, маляры. Лучшие мастера. Деревенские мужики тоже подключились, как и обещали. Кто-то таскал бревна, кто-то рубил и складывал дрова, кто-то готовил известь для побелки.

Я приезжал каждую неделю, проверял ход работ, разговаривал с мастерами, с местными. Архип докладывал мне, стоя у строительных лесов:

— Крышу сняли. Стропила новые поставили, как вы велели — из лиственницы. Покрыли тесом и дранкой по всем правилам. Дождь больше не пройдет. Стены законопатили, гнилые бревна заменили. Полы настелили — доски толстые, сосновые, лет на сто хватит. Иконостас… — он кивнул на сторону, где под навесом работал приглашенный мастер. — Вон мастер Евсеич колдует. Говорит, через месяц закончит.

Я подошел к мастеру Евсеичу. Он склонился над фрагментом иконостаса, осторожно очищая старую позолоту.

— Ну как, Евсеич? Спасешь?

Старик поднял голову, оценивающе оглядел меня.

— Спасу, Андрей Петрович. Работа — святая. Иконостас старый, хороший. Мастера делали, не халтурщики. Почистим, подновим, позолотим — еще век простоит. Только времени надо. Это не курятник колотить.

— Времени дам, сколько нужно. Главное — качество.

— Будет качество, — кивнул мастер и вернулся к работе.

Отец Савва каждый день приходил на стройку, крестился, молился, плакал от счастья. Деревенские бабы пекли пироги для работников, мужики помогали, чем могли. Атмосфера была какая-то… праздничная, что ли. Люди чувствовали, что участвуют в чем-то важном.

К середине лета церковь преобразилась. Белые, свежие стены. Новая крыша, крытая ровным тесом. Золоченый, сияющий иконостас. Новые колокола, которые я заказал на одном из уральских заводов — их звон был чистым, мелодичным.

Отец Пимен приехал для освящения обновленной церкви. Служба была торжественной, долгой. Вся деревня собралась — даже те, кто в церковь годами не ходил. Люди плакали, крестились, пели вместе с хором. Я стоял в стороне, наблюдая, и чувствовал странное, теплое удовлетворение. Не от денег, потраченных правильно, а от того, что эти люди снова обрели надежду.

После службы староста Тихон подошел ко мне, низко кланяясь.

— Андрей Петрович, спасибо тебе. Низкий поклон. Спасибо тебе большое от всех нас за это дело. Мы теперь навсегда в долгу.

— Не надо долгов, Тихон, — ответил я, глядя на сияющие лица людей вокруг. — Просто живите честно, работайте, растите детей. Это и будет лучшая благодарность.

Новость о том, что я восстановил церковь в Ключах, разнеслась по округе быстрее ветра. Ко мне начали приезжать священники из других деревень — робко, стесняясь, но все же приезжали. Просили помощи.

Я не отказывал. По списку, составленному отцом Пименом, мы взялись за следующие храмы. Церковь Николая Чудотворца в Горках — там стены трещали, грозя обвалом. Часовня Иоанна Предтечи в Берёзовке — маленькая, деревянная, но важная для местных старообрядцев. Еще две церкви в более отдаленных деревнях.

Каждый ремонт был событием. Архип с бригадой переезжали с места на место, работали споро, качественно. Местные жители помогали, как могли. Отец Пимен ездил со мной повсюду, освещая восстановленные храмы, служил молебны, говорил проповеди, в которых называл меня «благодетелем и защитником веры».

Крестьяне слушали, кивали, запоминали. Слухи обрастали подробностями. Говорили, что Воронов — не просто богатый промышленник, а праведник, посланный Богом, чтобы навести порядок в забытом краю. Кто-то даже шептался, что видел над моей головой нимб во время службы — чушь, конечно, но показательная.

К концу лета моя репутация изменилась кардинально. Раньше меня знали как богатого старателя, «того самого Воронова, который с Рябовым воевал». Теперь меня знали как мецената, строителя, человека, который не просто копит золото, а делает жизнь в губернии лучше.

Степан как-то сказал мне, когда мы возвращались с освящения последнего храма:

— Андрей Петрович, вы понимаете, что вы сейчас популярнее губернатора в народе. Крестьяне вас боготворят. Священники возносят за вас молитвы. Купцы завидуют молча, потому что боятся. У вас есть то, чего не купишь за все золото мира — любовь народа.

— Любовь — это хорошо, — ответил я, глядя на пролетающий мимо желтеющий лес. — Но любовь без силы ничего не стоит, Степан. Мне нужна и любовь, и сила. И структуры, которые будут поддерживать и то, и другое. Мосты, церкви, дороги — это лишь фундамент. Настоящее здание я только начал строить.

— И что будет этим зданием? — тихо спросил Степан.

— Государство в государстве, — ответил я после паузы. — Место, где законы работают, где порядок не зависит от того, кто сегодня у власти. Где человек может жить, работать, растить детей, не боясь, что завтра все рухнет. Утопия? Может быть. Но я хотя бы попытаюсь.

Степан молчал, глядя на меня с каким-то странным выражением — смесью восхищения, страха и преданности.

Губернатор был более чем доволен. Он пригласил меня на очередную встречу в канцелярию в начале зимы и лично поблагодарил.

— Андрей Петрович, вы не просто выполнили обещание. Вы превзошли мои ожидания. Отчеты с мест показывают, что настроения крестьян улучшились. Меньше жалоб, меньше недовольства, меньше пьянства и драк. Прихожане ходят в церкви, священники довольны. Даже владыка архиерей прислал благодарственное письмо — редчайший случай. Это ваша заслуга.

— Я просто сделал то, что обещал, ваше превосходительство, — ответил я.

— Это и делает вас редким человеком в наше время, — улыбнулся губернатор. — Редким и ценным. Так вот, я хочу выполнить свою часть договора. С этого момента вы имеете прямой доступ ко мне. Любые вопросы, касающиеся ваших дел — земельные споры, лицензии, налоговые вопросы — будут решаться в первоочередном порядке через мою канцелярию, минуя обычную бюрократическую волокиту. Капитан!

Молодой офицер, адъютант губернатора, шагнул вперед.

— Оформите господину Воронову специальный пропуск. Он должен иметь возможность попасть ко мне без очереди в любое время приемных часов.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Губернатор подошел ко мне ближе, понизив голос до конфиденциального:

— Андрей Петрович, скажу вам по секрету. Из Петербурга идут слухи о возможных реформах. Государь недоволен положением дел в провинциях. Коррупция, отставание от Европы, крестьянский вопрос — все это гнетет его. Возможно, будут серьезные перестановки, новые законы. Я буду держать вас в курсе всех важных изменений, которые могут коснуться ваших дел. Вы — мой союзник. И я не оставляю союзников в неведении.

Я кивнул, понимая всю важность этих слов.

— Благодарю, ваше превосходительство. Я тоже не оставляю союзников. И если понадобится помощь — моя или моих людей — вы можете рассчитывать на меня.

Мы обменялись крепким рукопожатием. Это был не просто жест вежливости. Это была печать союза, который выходил за рамки простой коммерческой сделки.

Весной, как только лед на Вишире почернел и вздулся, опоры моста уже стояли на своих местах — мощные, каменные, глубоко врезанные в скальное дно реки. Архип и его каменотесы работали всю зиму, долбили, подгоняли, ставили блоки один на другой с точностью часовщика. Мы успели. Когда вода пошла, она лишь облизывала основания быков, не в силах их сдвинуть.

К середине лета настил был готов. Толстые бревна лиственницы, пропитанные смолой, лежали на каменных опорах, образуя прочный мост шириной в три сажени. Я лично проверил каждое соединение, каждую балку. Архип ворчал, что я не доверяю, но работал с утроенным рвением.

Открытие моста стало событием. Приехал сам губернатор. Отец Пимен служил молебен. Крестьяне из окрестных деревень собрались толпой — человек триста, не меньше. Дети визжали, бегая по новому мосту, взрослые осторожно ступали, проверяя прочность, качая головами в изумлении.

— Каменный мост! — говорили они. — Как в столице!

Губернатор Есин стоял рядом со мной на середине моста, глядя на поток воды под ногами.

— Андрей Петрович, я признаюсь честно — сомневался. Думал, что весенний паводок снесет или повредит опоры. Но вы доказали, что я ошибался. Это великолепная работа. Этот мост простоит сто лет.

— Дай Бог, Петр Кириллович, — ответил я. — Я строил его не для себя. Для всех. Пусть служит.

И мост служил. Обозы пошли регулярно, без задержек. Крестьяне возили продукты, хлеб, скот. Торговцы из соседних уездов начали заезжать — дорога стала удобной, безопасной. Экономическая активность в регионе выросла заметно. А я брал свои две копейки с купеческих обозов, как и обещал. Немного, но честно. И никто не роптал — мост того стоил.

К концу года, когда первый снег укрыл тайгу и прииски, я сидел в своей конторе на «Лисьем хвосте», глядя на карту. На ней были отмечены мои владения: четыре прииска, дорога, мост через Виширу, пять восстановленных церквей, школа, лечебницы, разведанные месторождения руды и угля.

Степан вошел с очередной стопкой бумаг.

— Андрей Петрович, отчеты за год. Хотите взглянуть?

— Давай.

Я взял бумаги, пробежал глазами. Добыча золота выросла на сорок процентов по сравнению с прошлым годом. Налоговые отчисления — еще больше. Смертность на приисках упала втрое. Число учеников в школе выросло до семидесяти — родители из соседних деревень начали привозить детей. Медицинские пункты работали исправно, спасено больше ста жизней за год.

— Хорошие цифры, — сказал я, откладывая бумаги. — Очень хорошие.

Я встал и подошел к окну. За ним лежала моя земля — заснеженная, суровая, но уже не дикая.

Зима на Урале — это не просто время года. Это состояние бытия. Тайга замирает, укутанная в белые саваны, реки встают под толстый лед, а мороз такой, что птицы на лету падают. В прежние времена, да и сейчас на большинстве соседских приисков, жизнь замирала вместе с природой. Старатели разбредались по деревням, проедать заработанное (если оно было) или спать на печи, ожидая весенней капели.

Но только не у нас.

Для «Воронов и Ко» зима стала временем самой жаркой, в прямом и переносном смысле, работы.

Я стоял на краю «Змеиного», глядя на странную, почти мистическую картину. Среди белоснежной пустыни, под низким серым небом, дымились десятки труб. Срубы-тепляки, разбросанные по полигону, напоминали маленькие вулканы. Из них валил густой, тяжелый дым, смешиваясь с паром.

Рядом со мной стоял Семён. Он изменился за этот год. Из тощего, дерганного мужика с затравленным взглядом он превратился в справного, уверенного в себе мастера. Новый тулуп сидел на нем ладно, борода была аккуратно подстрижена, а в глазах светилась та самая хозяйская искра, которую я так ценил.

— Ну, как идет, Семён? — спросил я, пряча нос в воротник от кусачего ветра.

— Идет, Андрей Петрович, как по маслу, — степенно ответил он. — Четвертый шурф вчера до плотика добили. Песок жирный, тяжелый. Взяли пробы — на пуд породы по три золотника выходит.

— Три золотника? — я присвистнул. — Это богато. Летом мы тут поверху скребли, дай бог ползолотника намывали.

— Так то поверху, — усмехнулся Семён. — А золото, оно тяжесть любит, вниз уходит. Мы сейчас самое «мясо» берем.

В этом и был весь секрет. Летом, когда мы работали открытым способом, мы часто снимали лишь «сливки», рассыпанные в наносах. Зимой же, уходя вглубь шурфами под защитой тепляков, мы добирались до коренных отложений, до самого скального основания — плотика, где золото копилось веками.

— Пойдем, глянем, — скомандовал я.

Мы зашли в один из тепляков. Удар теплого, влажного воздуха с запахом земли и дыма ударил в лицо после морозной свежести. Внутри было тесно, но работа кипела. Посреди сруба зияла чернотой квадратная яма шурфа. Над ней был установлен ворот. Двое рабочих крутили рукояти, поднимая бадью с породой.

— Осторожней, парни! — гаркнул Семён. — Не раскачивай!

Бадья поднялась, ее подхватили, вывалили содержимое в тачку. Земля была талая, влажная, пар от нее шел густой.

— Как прогрев? — спросил я, заглядывая в черную дыру колодца.

— Нормально, — ответил один из рабочих, вытирая пот со лба. — За ночь на пол-аршина оттаяло. Костры жжем исправно. Дрова сухие, жар дают хороший.

Технология, которую мы отработали позапрошлой зимой на «Лисьем хвосте», теперь стала стандартом на всех моих приисках. Схема была простой, но эффективной: вечером на дне шурфа разводили костер. Сверху яму закрывали щитами, чтобы жар шел в землю, а не в небо. За ночь мерзлая порода оттаивала. Утром выгребали золу, выбирали талый грунт, поднимали наверх — и снова закладывали дрова. Медленно, по полметра в день, но мы грызли землю, недоступную в другое время.

— Вентиляция? — коротко спросил я. Угарный газ был главным врагом в таких норах.

— Труба тянет, — Семён показал на жестяной короб, уходящий из шурфа вверх. — И мехами поддуваем перед спуском, как вы учили. Никто не угорел, тьфу-тьфу.

Я подошел к куче только что поднятого грунта. Взял горсть земли, растер в пальцах. Тяжелая, с примесью кварцевой крошки и глины. Даже на глаз было видно — порода перспективная.

— Золото мыть где будете?

— В большой бутаре, в центральном бараке, — ответил Семён. — Там печи топятся, вода в котлах греется. Не мерзнет.

Мы вышли наружу, и холод снова вцепился в щеки. Но теперь он казался не таким злым. Грела мысль о том, что там, внизу, под снегом, кипит работа, которая принесет плоды.

Я объезжал прииски два дня. На «Виширском» командовал Михей. После того случая с рукой и насосом он стал одержим безопасностью. Его тепляки были образцовыми — везде поручни, крепь в шурфах установлена с запасом прочности, вентиляционные короба широкие.

— Андрей Петрович, гляньте, — Михей встретил меня у промывочного цеха.

Да, именно цеха. Старый барак переоборудовали под зимнюю промывку. Внутри стоял гул и плеск воды. Огромная бутара — вращающийся барабан с отверстиями разного диаметра — крутилась, приводимая в движение конной тягой через стену.

— Воду греем? — спросил я, перекрикивая шум.

— Греем! — прокричал в ответ Михей. — Два котла по сорок ведер. Смешиваем с речной. Теплая идет, песок не смерзается, глина расходится хорошо.

Он подвел меня к колоде, куда ссыпался промытый концентрат. На черном сукне, устилающем дно шлюза, отчетливо, даже в полумраке барака, сверкали желтые искры. И их было много. Чертовски много.

— Видите? — Михей сиял, как начищенный пятак. — Тут самородков нет крупных, но песок… Песок золотой идет! С каждого короба снимаем столько, сколько летом за полдня не намывали.

Я похлопал его по здоровому плечу.

— Молодец, Михей. Людей бережешь?

— Как зеницу ока, Андрей Петрович. Смены короткие, по четыре часа. Потом греться, чай пить. Одежду сушить. Никто не обморозился, никто не простыл. Фрося следит, чуть кто кашлянет — сразу в лазарет и на отпаивание.

На «Каменном логу» заправляли Ванька с Петькой. Самые молодые из моих бригадиров, но хваткие. Они умудрились усовершенствовать систему подачи дров в шурфы, придумав какие-то хитроумные клети, чтобы не спускать поленья по одному.

— Экономия времени, Андрей Петрович! — объясняли они мне с горящими глазами. — Минут двадцать на каждой закладке выигрываем. А двадцать минут — это лишних два ведра породы. Их бригада наткнулась на старое русло подземного ручья, и там золото лежало буквально гнездами.

Вернувшись на «Лисий хвост», я первым делом зашел к Степану. В конторе было тихо, только трещали дрова в печи да скрипело перо.

— Ну, что там, казначей? — спросил я, стряхивая снег с шапки. — Своди дебет с кредитом.

Степан поднял голову. Вид у него был усталый, но довольный. Он подвинул ко мне гроссбух.

— Андрей Петрович, я, признаться, боялся. Думал, зимняя добыча — это больше возни, чем прибыли. Дрова, обогрев, освещение, теплая одежда, усиленное питание… Расходы выросли вдвое, а то и втрое против летних.

— Но? — подтолкнул я его.

— Но добыча выросла вчетверо, — выдохнул он, ткнув пальцем в итоговую цифру. — Вчетверо, Андрей Петрович! Мы за этот месяц взяли столько, сколько за все прошлое лето.

Я посмотрел на цифры. Столбцы, записанные аккуратным почерком Степана, говорили сами за себя. Глубинное золото, до которого мы добрались благодаря морозам (летом эти шурфы заливало бы грунтовыми водами, а сейчас они вымерзли), окупало всё. И дрова, и новые тулупы, и мясо для рабочих.