Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3

Глава 5

Я уже не слушал. Мозг переключился в режим боевой тревоги.

— Игнат! — заорал я так, что, казалось, стекла задрожали. — Коня! Живо! И санитарную сумку!

Я метнулся к шкафу, где хранил свой неприкосновенный запас медикаментов — то, что удалось собрать здесь.

— Степан, — крикнул я. — Поездку по деревням отменяем. Остаешься здесь за главного. Чтобы порядок был идеальный. Если что — шли вестового.

— Понял, Андрей Петрович, — голос Степана дрогнул, но он тут же собрался. — Сделаю.

Я выскочил на крыльцо. Игнат уже подводил моего жеребца, на ходу проверяя подпругу.

— Что стряслось? — коротко спросил он.

— С Михеем что-то снова приключилось. Готовься, Игнат. Гнать будем насмерть.

Я взлетел в седло, чувствуя, что время убегает сквозь пальцы.

— Погнали! — крикнул я. — Показывай дорогу, где срезать можно!

Мы сорвались с места, поднимая клубы пыли. Тайга, еще минуту назад казавшаяся мирной и спокойной, теперь летела навстречу зеленой стеной, скрывая в себе беду. В голове билась только одна мысль: «Успеть. Только бы успеть».

Мы гнали лошадей без пощады. Тайга мелькала по сторонам зеленым туннелем, ветви хлестали по лицу, но я не чувствовал боли. В голове стучало только одно: «Успеть. Живым застать».

Михей. Чёрт возьми, Михей! Из всех людей — почему он? Молчаливый, надёжный. Один из первых, кто пришёл ко мне тогда, на самой заре, когда я ещё только начинал строить это всё. Он не задавал лишних вопросов, не жаловался, не выпендривался. Просто работал. День за днём, камень за камнем, золотник за золотником.

Игнат скакал рядом, пригнувшись к гриве. Его лицо было непроницаемым, но я видел, как сжаты его челюсти. Он тоже помнил Михея с самого начала.

— Далеко ещё⁈ — крикнул я, перекрывая свист ветра.

— Версты три! — отозвался Игнат, указывая кнутом вперёд. — Вон, дым уже видать!

Действительно, между деревьями проглядывал столб дыма — кухня на прииске. «Виширский». Один из крупнейших. Михей руководил там уже третий месяц, и по всем отчётам — блестяще. Добыча шла, люди не бунтовали, механизмы работали. А теперь…

Мы влетели на территорию прииска на всём скаку. Лошади, покрытые пеной, едва держались на ногах. Я соскочил с седла, не дожидаясь остановки, чуть не упав, но удержался.

— Где он⁈ — рявкнул я на первого попавшегося мужика.

— В… в конторе, Андрей Петрович! — заикаясь, ответил тот, показывая дрожащей рукой на большой сруб в центре. — Там его положили…

Я побежал, не слушая остального. Игнат кинул поводья какому-то парню, чтоб тот выгулял лошадей после скачки и помчался следом за мной.

Дверь конторы была распахнута настежь. Внутри пахло кровью, потом и страхом. На широкой лавке, укрытый чьим-то тулупом, лежал Михей.

Я замер на пороге, хватая ртом воздух.

Лицо его было белое как мел, губы синие, глаза закрыты. Правая рука лежала под неестественным углом — даже не глядя близко, было видно, что сломана. Бок… Господи, бок был залит кровью. Тулуп, которым его укрыли, промок насквозь, тёмные пятна расползались по ткани.

Рядом с ним стояла женщина — лет тридцати пяти, может, сорока, в простом крестьянском платье и платке, туго повязанном на голове. Лицо строгое, усталое, но руки — руки работали без суеты. Она держала над Михеем таз с водой, в которой плавали окровавленные тряпки.

— Жив? — выдохнул я, подходя.

Женщина вздрогнула, обернулась. Глаза тёмные, настороженные.

— Жив, барин, — ответила она тихо, но твёрдо. — Пока жив. Но долго ли… — она покачала головой. — Кровь не останавливается. Я что могла — сделала. Но я не лекарь.

Я сбросил сумку на стол, закатывая рукава.

— Отойди. Дай место.

Она молча отступила, но не ушла. Стояла рядом, наблюдая.

Я наклонился над Михеем. Пульс — слабый, но есть. Дыхание поверхностное, прерывистое. Лицо холодное, влажное от пота. Классический болевой шок.

— Михей, — позвал я, похлопывая его по щеке. — Михей, слышишь меня?

Веки дрогнули. Глаза приоткрылись — мутные, блуждающие.

— Ан…дрей… Петро…вич… — прошептал он, едва слышно.

— Я здесь. Сейчас всё будет хорошо. Потерпи.

Он попытался кивнуть, но застонал от боли и снова закрыл глаза.

Я быстро осмотрел руку. Открытый перелом локтевой кости. Кость торчала сквозь разорванную кожу, белая, в крови и грязи. Вокруг уже начинала наливаться гематома — чёрная, багровая.

— Чёрт, — выругался я сквозь зубы.

Потом перешёл к боку. Аккуратно отвёл тулуп. Там было ещё хуже. Рваные раны — глубокие, неровные, словно кто-то провёл по телу зазубренным ножом. Мягкие ткани изодраны, кровь сочилась.

— Что случилось? — спросил я, не отрывая взгляда от ран. — Как его так?

Женщина молчала. Я повернул голову, глядя на неё.

— Говори. Мне нужно знать, чем его ранило. Нужно понимать насколько всё серьезно.

Она сглотнула.

— Его… машина та, что воду качает… Он мальчонку спасал. Тот споткнулся у самого механизма, чуть в цепь не попал. Михей его оттолкнул, а сам… сам на камне поскользнулся и упал боком прямо на цепь. Его зацепило, стало заматывать… Мужики успели ремень перерубить, иначе…

Она не договорила. Не нужно было.

Я закрыл глаза, медленно выдыхая. Моя машина. Моё изобретение. Чуть не убило человека.

— Игнат! — крикнул я через плечо.

Он стоял у двери, бледный.

— Да, командир.

— Узнай всё в деталях. Кто видел, как это случилось. Кто рубил ремень. Кто мальчишка этот. Всё. Потом доложишь. А сейчас — вон отсюда. Мне нужно место и тишина.

Игнат кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь.

Я повернулся к женщине.

— Как тебя зовут?

— Евфросиния, — ответила она. — Но все Фросей зовут.

— Хорошо, Фрося. Ты хорошо держишься. Это важно. Сейчас мне нужна твоя помощь. Можешь?

Она выпрямилась, кивнув.

— Могу, барин.

— Не барин я. Зови Андреем Петровичем.

Она удивлённо моргнула, но снова кивнула.

— Слушаю, Андрей Петрович.

— Вот и отлично. Первое — нужна горячая вода. Много. Кипяток. И чистые тряпки. Самые чистые, какие найдёшь. Если нет чистых — вари. Кипяти минут десять. Понятно?

— Понятно.

— Второе — нужна водка. Или спирт, если есть. Чем крепче, тем лучше.

— Водка есть, — кивнула она. — Для лекарства берегли.

— Неси всё сюда. Живо. И ещё — нужна игла. Крепкая. И нитки. Лучше шёлковые, но если нет — любые, только чистые.

Фрося на мгновение замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Вы… шить его будете?

— Буду, — коротко ответил я. — А теперь беги. Времени нет.

Она метнулась к двери, но на пороге обернулась.

— Он… он выживет?

Я посмотрел на неё, потом на Михея.

— Не знаю, Фрося. Но я сделаю всё, что в моих силах.

Она кивнула и исчезла.

Я остался один с Михеем. Развязал сумку, достал всё, что было: бинты, какие-то травы, которые Елизар давал («от воспаления», говорил), пузырёк с йодом (на самом деле настой дубовой коры на спирту), нож — острый, чистый.

Руки тряслись. Я зажал их в кулаки, заставляя успокоиться. «Не время. Не сейчас. Он рассчитывает на тебя. Все рассчитывают».

Фрося вернулась быстро. Принесла чугунный котелок с кипятком, несколько льняных тряпок — белых, явно специально прокипячённых, и бутыль с водкой.

— Вот, — выдохнула она, ставя всё на стол. — Игла тоже. — Она протянула толстую иглу, обмотанную нитками.

— Молодец, — кивнул я. — Теперь садись вот сюда, рядом. Я буду говорить — ты делай. Руки дрожать не должны. Можешь?

— Могу, — твёрдо сказала она.

Я начал с руки. Открытый перелом — это всегда риск инфекции. Нужно промыть, обработать, вправить кость, зафиксировать.

Я полил водкой себе на руки, растирая до локтей. Фрося смотрела с недоумением.

— Чтобы заразу не занести, — коротко пояснил я. — Ты тоже. Лей на руки, три.

Она послушно полила себе на ладони, повторяя мои движения, поморщившись от запаха.

Я взял нож, раскалил лезвие над свечой, потом окунул в водку. Потом осторожно начал расширять рану вокруг кости. Михей застонал, задёргался.

— Держи его! — бросил я Фросе. — За плечи. Крепче!

Она навалилась на Михея, прижимая его к лавке. Он дёргался, стонал, но она держала.

Я промывал рану водкой, вымывая грязь, осколки кости, обрывки ткани. Пальцами, осторожно, нащупывал края перелома. Кость была сломана чисто, без расщепления. Это хорошо.

— Сейчас будет больно, — предупредил я, хотя Михей вряд ли слышал.

Взялся за предплечье и плечо. Прощупал кость, вправил так, чтоб та встала на место. Хруст. Михей взвыл, выгнулся дугой, но я держал.

— Тряпку! Чистую! — бросил я Фросе.

Она сунула мне льняную тряпку. Я обмотал руку, туго, фиксируя кость. Потом взял две дощечки, которые заранее попросил принести, и приложил с двух сторон.

— Держи, — скомандовал я.

Фрося прижала дощечки. Я обматывал руку тканью, туго, слой за слоем. Михей стонал, но уже тише. Шок брал своё.

Рука зафиксирована. Теперь бок.

Я снял с Михея окровавленную рубаху, разорвав её. Раны оказались ещё страшнее, чем я думал. Три глубоких пореза — один вдоль рёбер, два поперёк. Мягкие ткани разорваны, видны мышцы. Кровь всё ещё шла.

— Фрося, — позвал я. — Сейчас будет тяжело. Ты видела, как режут скотину?

Она кивнула, бледнея.

— Вот это примерно то же самое. Только человек. Если тебя стошнит — выйди. Но если останешься — помогай.

Она сглотнула, выпрямилась.

— Останусь.

Я взял иглу, окунул её в водку, потом в кипяток. Нитку тоже. Потом начал промывать раны — сначала кипячёной водой, потом водкой. Михей метался, стонал. Фрося держала его за плечи, прижимая.

— Ещё чуть-чуть, Михей, — бормотал я. — Терпи, братишка. Терпи.

Когда раны были промыты, я начал их сшивать. Это было кошмаром. Игла входила в распухшую, воспалённую плоть с трудом. Нитка, грубая и толстая, тянулась за ней. Я накладывал шов за швом, стараясь свести края ровно, чтобы заживало без больших рубцов.

Фрося молчала. Только дыхание её было частым, прерывистым. Но руки не дрожали. Она подавала мне всё, что я просил — тряпки, воду, ткань для перевязки — чётко, быстро, не переспрашивая.

Первая рана зашита. Вторая. Третья.

Я отстранился, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Руки были в крови по локоть. Я чувствовал себя мясником, а не врачом. Но швы были ровные, крепкие. Держаться будут.

— Ткань, — хрипло сказал я.

Фрося молча подала. Я обматывал торс Михея, туго, фиксируя повязки. Потом укрыл его чистым одеялом, которое Фрося откуда-то притащила.

Михей лежал без сознания. Дыхание ровное, пульс слабый, но стабильный. Лицо всё ещё бледное, но уже не синее.

Я опустился на лавку напротив, тяжело дыша. Руки дрожали, перед глазами плыло. Адреналин начал отпускать, и я вдруг почувствовал дикую усталость.

Фрося стояла рядом, глядя на Михея. Потом перевела взгляд на меня.

— Вы… вы его спасли? — прошептала она.

— Не знаю, — честно ответил я. — Инфекция может начаться. Или лихорадка. Ещё рано говорить. Но шанс есть.

Она перекрестилась, прошептав молитву.

Я встал, пошатываясь, подошёл к рукомойнику. Смыл кровь с рук, плеснул себе водой в лицо. Холодная вода взбодрила.

— Фрося, — позвал я, вытираясь. — Спасибо. Без тебя я бы не справился.

Она покраснела, опустила глаза.

— Да что вы, Андрей Петрович… Я ничего такого…

— Ты молодец. Многие бы в обморок грохнулись. А ты держалась. Это дорогого стоит. Возьми завари ивовой коры. Прокипяти немного и дай остыть. Потом процеди через ткань. А как в себя придет — дай ему несколько глотков выпить. Можно мёда немного добавить, чтоб не таким горьким было.

За окном стемнело. Я не заметил, как прошёл день. Дверь тихо приоткрылась, и в проём заглянул Игнат.

— Командир? Как он?

— Жив, — коротко ответил я. — Пока жив. Зашил, кости вправил. Теперь дело за организмом.

Игнат вошёл, закрыв за собой дверь. Лицо у него было мрачное.

— Я всё выяснил. Хочешь сейчас доклад или утром?

Я посмотрел в окно. За ним была глухая, непроглядная ночь.

— Рассказывай.

Игнат кивнул, присаживаясь на лавку.

— Значит так. Мальчишка, его Васькой зовут, лет семь ему. Сын одного из работяг. Пацан увивался возле насоса, как дети любят. Ну, машина же — интересно. Подошёл слишком близко к цепи, споткнулся о камень. Полетел прямо на неё.

Я слушал, сжав зубы.

— Михей стоял рядом, контролировал работу. Увидел, что пацан падает. Рванулся, оттолкнул его в сторону. Парень упал, но мимо цепи. А Михей… он на том же камне поскользнулся. Потерял равновесие. Упал боком прямо на цепь.

— И его затянуло, — закончил я вместо него.

— Да. Цепь зацепила рубаху, начала тащить. Он пытался вырваться, но рука уже попала между диском и стенкой короба. Хрясь — и сломало. А потом диски стали его по боку чиркать. Мужики кинулись, но пока поняли, что делать… Один из них, Фёдор, схватил топор и перерубил ремень. Машина встала. Михея вытащили. Он ещё в сознании был, даже ругался, мол, мальчонку спас.

Игнат помолчал, потом добавил:

— Парнишка жив. Без царапины. А Михей… Если бы не Фёдор, его бы насмерть намотало.

Я закрыл глаза. В голове стучало. Моя машина. Моё изобретение, которое должно было облегчить труд. Чуть не убило человека. Да, это была случайность. Да, Михей сам кинулся спасать ребёнка. Но если бы не было этой машины…

— Не вини себя, командир, — тихо сказал Игнат, словно прочитав мои мысли. — Михей — герой. Он спас мальчишку. А машина… Машина — это инструмент. Нож тоже опасен, но мы же им не перестаём пользоваться. Тем более я всегда гаркаю, что лучше близко не подходить. А там че — ребенок…

— Знаю, — буркнул я. — Но всё равно… надо будет ограждение сделать. Чтобы никто близко не подходил. Решётку какую-нибудь.

— Сделаем, — кивнул Игнат. — Архипу скажу. Придумает.

Дверь снова приоткрылась. Фрося, неслышно войдя, поставила на стол чугунок с чем-то горячим и ароматным.

— Ужин, — просто сказала она. — Щи. И хлеб. Поешьте.

Я посмотрел на неё. Женщина, которую я даже не знал до сегодняшнего дня, готовила для нас, помогала спасать человека, держалась на ногах, когда другие бы сломались.

— Спасибо, Фрося, — сказал я. — Присаживайся с нами. Ты сегодня не меньше нас наработалась.

Она смутилась, но села на краешек лавки.

Мы ели молча, деревянными ложками. Щи были простые, но горячие и наваристые. Я не замечал, что ел, но тело требовало топлива.

— Значит, вот как, — сказал я, отставляя тарелку. — Ночуем здесь. Михея нельзя оставлять одного. Фрося, ты где спишь обычно?

— В бараке, с остальными бабами, — ответила она.

— Оставайся здесь, в конторе. Если что с Михеем — буди меня сразу. Я на соседней лавке лягу, рядом с ним. Игнат, ты где будешь?

— Здесь, — коротко ответил Игнат. — На всякий случай.

Мы устроились как могли. Я постелил на лавке свой тулуп, Игнат завалился на лавке у двери. Фрося села на стул рядом с Михеем, укрывшись платком.

Я лежал, глядя в потолок. За стеной слышались редкие голоса — прииск не спал полностью, дежурные ходили, подбрасывали дрова в печи.

Я закрыл глаза, проваливаясь в тяжёлый, беспокойный сон.

Утром Михей был жив. Лихорадка началась, как я и опасался — лицо горело, дыхание стало хриплым. Но сознание возвращалось. Он открыл глаза, посмотрел на меня мутным взглядом.

— Андрей… Петрович, — прохрипел он. — Пацан… жив?

— Жив, — ответил я, поправляя одеяло. — Без единой царапины. Ты его спас, Михей.

Он слабо улыбнулся.

— Хорошо…

Я дал ему отвар из трав Елизара, которые помогали от воспаления, сменил повязки. Михей снова потерял сознание. Раны выглядели не очень хорошо — опухшие, красные. Но гноя не было. Это давало надежду.

— Фрося, — позвал я.

Она подошла, заспанная, с красными глазами. Всю ночь не спала, караулила Михея.

— Слушаю, Андрей Петрович.

— Ты справишься за ним ухаживать? Я оставлю тебе лекарства, скажу, что делать. Но мне нужно в «Лисий хвост». Там дел невпроворот.

Она кивнула без колебаний.

— Справлюсь. Не дура. Приходилось доглядывать.

— Хорошо. Меняй повязки два раза в день. Если увидишь гной — промывай водкой. Если температура поднимется сильно — холодные компрессы на лоб. И отвар ивовой коры. Если станет хуже — шли гонца немедленно. Понятно?

— Понятно, — твёрдо сказала она.

Я повернулся к Игнату, который уже седлал лошадей.

— Через несколько дней, как Михей чуть оклемается, организуй его перевозку в «Лисий хвост». Там я за ним лучше присмотрю. Аккуратно везти, на повозке, с мягкой подстилкой. Тряска минимальная.

— Сделаем, — кивнул Игнат.

Я обернулся к мужикам, которые собрались у конторы.

— Слушайте сюда! — крикнул я. — Михей на больничном. Надолго. Может, на месяц, может, больше. Вам нужен временный бригадир. Кто тут самый старший и толковый?

Мужики переглянулись. Вперёд вышел крепкий детина лет тридцати, с чёрной бородой.

— Я, Андрей Петрович. Фёдор. Это я ремень рубил.

Я посмотрел на него внимательно. Взгляд прямой, руки сильные. Держится уверенно.

— Спас ты Михея, Фёдор. Это я запомню. Но скажи честно — сможешь артелью командовать? Работу организовать, людей расставить, отчёты вести?

Он помялся.

— Отчёты… Ну, я грамоте слабо обучен. Но работу знаю. И люди меня слушаются.

— Достаточно, — кивнул я. — Отчёты Фрося поможет вести или кто из грамотных. Назначаю тебя временным бригадиром «Виширского». Жалованье — как у Михея было. Справишься — когда он вернётся, сделаю тебя помощником. Не справишься — обратно в забой. Идёт?

— Идёт, Андрей Петрович! — выпалил Фёдор, выпрямляясь. — Не подведу!

— Смотри у меня, — я обвёл взглядом всех собравшихся. — И ещё. На насосе, где Михея покалечило, никто без дела не ошивается. Детей гоните поганой метлой. Архип приедет — сделаем ограждение. До тех пор — осторожность. Понятно?

— Понятно! — хором ответили мужики.

Я махнул рукой Игнату.

— Поехали.

Мы сели на лошадей и двинулись в обратный путь. Солнце поднималось над тайгой. Но на душе было тяжело.

— Командир, — окликнул меня Игнат, когда мы отъехали от прииска. — Ты всё правильно сделал. Михей выживет. Я уверен.

— Надеюсь, Игнат, — ответил я. — Очень надеюсь.