Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3

Глава 21

Двор «Лисьего хвоста» замер. Казалось, даже птицы перестали чирикать, наблюдая за тем, что происходило у центрального склада. Артельщики, свободные от смены, облепили забор, жались к углам бараков, вытягивали шеи. В их глазах читалась дикая смесь суеверного ужаса и мальчишеского любопытства.

Перед нами стояли ящики. Огромные, сколоченные из грубых досок, они пахли дорогой, пылью и чем-то острым, техническим — смазкой, которой в тайге отродясь не бывало.

— Ну, Степан, — выдохнул я, чувствуя, как дрожат пальцы. Не от холода — день выдался теплым, — а от напряжения. — Вскрывай.

Степан кивнул мужикам. Те подошли с опаской, словно в ящиках сидел медведь-шатун, готовый вырваться наружу. Заскрипели гвоздодеры. Доски, неохотно поддаваясь, затрещали.

Первая крышка отлетела в сторону, подняв облачко пыли.

Я шагнул вперед, отстраняя рабочих. Под слоем промасленной рогожи и соломы тускло блеснул металл. Черный, матовый чугун, местами тронутый рыжиной поверхностной ржавчины — ерунда, ототрем, — и сверкающая сталь штоков, густо намазанная салом.

Это был маховик. Огромное колесо в человеческий рост, разобранное на два сегмента. Рядом лежала станина — массивная, тяжелая, как надгробная плита.

— Господи Иисусе… — прошептал кто-то за спиной. — Это ж пушка! Царь-пушка!

— Типун тебе на язык, — огрызнулся Архип.

Кузнец ходил вокруг вскрытого ящика кругами, как кот вокруг горячей миски. Он не крестился, как остальные. Он щурился, принюхивался к запаху смазки, и руки его сами тянулись к металлу.

— Можно, Андрей Петрович? — спросил он хрипло.

— Нужно, Архип. Смотри. Это теперь твое хозяйство.

Архип осторожно, кончиками пальцев, коснулся полированного обода маховика. Провел ладонью по холодному чугуну.

— Литье… — пробормотал он, цокая языком. — Чистое литье. Ни раковины, ни заусенца. Гладкое, как девичья коленка. Это ж как форму-то надо было сделать, чтоб такую махину отлить?

Он перешел к следующему ящику, который мы уже вскрыли. Там лежал цилиндр. Сердце машины.

— А это что за бочка? — Архип заглянул внутрь, где в темноте угадывалось зеркало рабочей поверхности.

— Это цилиндр, Архип. Здесь пар будет толкать поршень. Туда-сюда. А поршень через шатун будет крутить то колесо.

Кузнец поднял на меня глаза. В них было непонимание, смешанное с благоговением.

— Без лошади? — переспросил он. — Сам по себе? Просто от пара?

— Просто от пара, — кивнул я. — И от угля, который мы будем жечь.

Рабочие боязливо перешептывались. Для них эта груда железа была «чертовым самоваром», зверем, которого барин привез из далеких земель, чтобы тот жрал камни и выплевывал золото. Они боялись подходить близко.

Я же лазил по ящикам, как муравей. Мне было плевать на суеверия. Меня волновало другое.

— Лом давай! Сюда поддень! Осторожно, мать вашу! Не погни шпильку!

Я проверял комплектность. В голове крутился список из учебников и накладной. Цилиндр — есть. Поршень с кольцами — на месте. Золотниковая коробка — здесь. Вал, подшипники, лубрикаторы (масленки) — всё было упаковано в отдельные промасленные свертки.

Тула не подвела. Братья Баташевы, или кто там сейчас заправлял заводом, дело свое знали. Металл был добрым, резьба на болтах — чистой, глубокой. Никаких трещин, никаких сколов, по крайней мере, на первый взгляд.

— Андрей Петрович, — позвал Степан, держа в руках бумагу. — Тут гайки в отдельном мешке. Медные прокладки… Вроде всё по описи.

— Котел где? — спросил я, вытирая руки ветошью.

— Вон те два, длинные, на задних подводах.

Мы подошли к котлам. Это были клепаные жаротрубные монстры. Грубые, тяжелые, но надежные. Я простучал клепки молоточком. Звук был звонким, плотным. Хорошо проклепали, халтуры нет.

— Значит так, — я выпрямился, оглядывая двор. — Представление окончено. Начинаем работу.

Оставлять все четыре машины под открытым небом было нельзя. Дожди, сырость — металл этого не любит.

— Три комплекта — в сруб! — скомандовал я. — В тот, что новый, у бани. Аккуратно переносим, смазку не стирать, рогожей укрыть. Архип, головой отвечаешь за сохранность. Чтоб ни один винтик не пропал.

— Понял, — кивнул кузнец. — Сделаем. Мужики! А ну навались! Веревки тащи!

Началась возня. Тяжеленные детали перетаскивали волоком, на катках, кряхтя и матерясь.

— А четвертую машину… — я посмотрел на разобранного «зверя», лежащего у моих ног. — Четвертую мы повезем на «Змеиный».

Игнат, стоявший рядом, скептически покачал головой.

— Андрей Петрович, вы на дорогу смотрели? Там же колея — по ступицу. А эта дура весит… пудов двести, не меньше. Если не триста.

— Знаю, Игнат. Но ждать, пока все высохнет, мы не можем. Каждый день простоя — это потерянное золото.

Я подошел к телегам, на которых привезли груз. После дороги они выглядели жалко. Рессоры просели, оси скрипели. Везти такую тяжесть на одной подводе было самоубийством — ось лопнет на первом же ухабе, и мы похороним машину в грязи.

— Делим, — решил я. — Котел и станину — на одну подводу. Самую крепкую. Маховик, цилиндр и мелочевку — на вторую.

Мы провозились с погрузкой до обеда. Пришлось сооружать временный помост, использовать рычаги и ваги. Архип бегал вокруг, подкладывая доски, командуя, куда цеплять веревки.

— Давай, поднимай! — орал он. — Стой! Куда тянешь, ирод! Пальцы отдавит!

Когда котел, наконец, плюхнулся на дно телеги, предварительно устеленное толстым слоем елового лапника и соломы, возница, старый дед Митрич, только перекрестился.

— Ох, тяжела ноша, барин. Лошадки-то потянут?

— Потянут, Митрич. Мы им овса двойную порцию дадим. И сами пешком пойдем, подталкивать будем.

Я решил ехать сам. Доверить это дело кому-то другому я просто не мог. Слишком высока была цена ошибки. Двенадцать тысяч рублей — это не шутки. Это жизнь всей артели на год вперед.

— Игнат, дай мне пятерых казаков. И десяток мужиков покрепче, с лопатами и топорами. Будем дорогу править по ходу дела.

— Я с вами пойду, — сказал Архип. — Не могу я его бросить. Вдруг чего подкрутить надо будет или увязать покрепче.

— Добро. Собирайся.

Мы выехали после полудня.

Доставка этого железа из города до «Лисьего хвоста» была чудом. Но доставка его до «Змеиного» превратилась в войну.

Восемь верст. Летом, по сухой дороге, это час езды. Сейчас это была полоса препятствий.

Первую версту мы прошли за два часа. Колеса вязли в жирной, чавкающей глине. Лошади храпели, сбивая пену с губ. Мужики, идя чуть ли не по колено в грязи, толкали телеги сзади, подставляли плечи под борта.

Я шел рядом с первой подводой, не отрывая взгляда от колес.

— Яма! — кричал я, видя впереди лужу, похожую на озеро. — Правее бери! Правее, мать твою!

Митрич натягивал вожжи, лошади шарахались к кустам. Ветки хлестали по лицу, по бокам котла.

Каждая кочка отдавалась у меня в позвоночнике. Я физически чувствовал, как напрягается металл осей, как скрипят спицы. Чугун — материал прочный, но хрупкий. Один сильный удар, резкий скачок — и станина может треснуть. Или ухо крепления отлетит. И тогда всё. Сварки у нас нет.

— Стой! — скомандовал Архип, когда переднее колесо второй телеги соскользнуло с гати в промоину. Телега накренилась. Маховик, привязанный канатами, угрожающе сдвинулся.

Сердце у меня упало.

— Держи! — заорал я, бросаясь к борту.

Мужики навалились, удерживая телегу от опрокидывания. Архип подсунул под ось бревно.

— Давай! Поднимай!

Мы возились час, вытаскивая колесо из грязевого плена. Я был весь в глине — от сапог до шапки. Руки дрожали от напряжения.

Когда начало темнеть, мы прошли дай бог половину пути.

— Привал, — скомандовал я, глядя на серые сумерки, выползающие из ельника. — Дальше идти нельзя. В темноте точно перевернемся.

Мы остановились на небольшой поляне. Разожгли костры. Лошадей распрягли, накрыли попонами.

Я не мог спать. Я сидел у колеса телеги, прислонившись спиной к холодному боку котла, и слушал лес. Где-то ухал филин. Трещали сучья в костре. Казаки переговаривались вполголоса.

Мне казалось, что лес враждебен. Что корни деревьев специально вылезают на дорогу, чтобы сломать нам колеса. Что глина становится жиже, чтобы засосать мой драгоценный груз.

Это было безумие. Тащить паровую машину в тайгу, где даже телеги — роскошь. Но я знал: если мы дотащим, если запустим — этот лес прогнется. Он задрожит от ударов парового молота и свиста пара.

Утром, едва рассвело, мы двинулись дальше.

Второй день был еще хуже. Мы вышли к ручью, который разлился, превратив брод в бурлящий поток.

— Не пройдем, — покачал головой Митрич. — Смоет. Дно илистое, колеса увязнут, а течением телегу опрокинет.

Я смотрел на мутную воду.

— Рубить лаги! — приказал я. — Делаем настил.

Мы валили молодые сосны, таскали их в воду, укладывая гать. Вода была ледяной, ноги сводило судорогой, но никто не роптал. Люди видели, что я лезу в воду первым, и лезли следом.

Мы переправлялись три часа. Когда последняя телега, скрипя и раскачиваясь, выбралась на твердый берег, я, кажется, впервые за два дня выдохнул.

К «Змеиному» мы подъехали уже к вечеру второго дня.

Я шел, шатаясь от усталости. Ноги были как чугунные тумбы. Но когда я увидел частокол прииска и дымы из труб над срубами, мне показалось, что я вижу Иерусалим небесный.

Ворота распахнулись. Семен, бригадир «Змеиного», выбежал навстречу.

— Доехали! — закричал он, махая шапкой. — Андрей Петрович, доехали!

Телеги вползли во двор и остановились у подготовленного фундамента. Лошади встали, опустив головы, от них валил пар.

Я подошел к телеге, похлопал по грязному, забрызганному глиной боку котла.

— Доехали, — прохрипел я. Голос сел. — Разгружать. Только нежно.

Мужики со «Змеиного» обступили телеги. Они смотрели на машину уже не так, как на «Лисьем хвосте». Здесь, после двух дней ожидания и моих радиограмм, они ждали не чудовище, а спасителя.

Архип, грязный как черт, но довольный, уже командовал:

— Тащи сюда! Веревки проверь! Не спеши, ребята, не дрова привезли!

Я сел на бревно у конторы, чувствуя, как силы покидают меня. Но внутри, под слоем усталости, разгоралось теплое, злое удовлетворение.

Утро на «Змеином» началось не с привычного крика петуха или удара в рельс, а с лязга металла. Мы с Архипом стояли у каменного фундамента, глядя на разрозненные части механического зверя, как хирурги перед сложнейшей операцией, имея из инструментов только кувалду и, фигурально выражаясь, топор.

— Ну что, Архип Игнатьич, — я потер ладони, сбивая утреннюю прохладу. — Глаза боятся, а руки делают. Приступим к воскрешению.

— Воскрешению? — переспросил кузнец, поправляя кожаный фартук. — Он же вроде и не помирал, Андрей Петрович.

— Он был разобран, Архип. Для машины это всё равно что смерть. А мы сейчас вдохнем в него жизнь.

Первым делом нужно было установить станину. Чугунная плита весом в добрых тридцать пудов лежала на боку, напоминая спящего бегемота.

— Давай! — скомандовал Архип. — Сенька, Прохор, поддевай с того края! Раз-два, взяли!

Мы выравнивали станину на фундаменте битых два часа. Уровень у меня был самодельный — длинная рейка с пузырьком воздуха в стеклянной трубке, залитой спиртом.

— Левее, — я щурился, глядя на пузырек. — Еще чуток… Стоп! Подкладывай клин!

Архип ловко вбил дубовый клин под угол плиты. Пузырек замер ровно посередине.

— Теперь анкера, — я протянул кузнецу гаечный ключ размером с мою руку. — Тяни, Архип. Тяни так, чтобы сок из камня пошел.

Мы затягивали гайки на анкерных болтах, вмурованных в камень, до хруста в суставах. Станина должна стоять мертво. Если она начнет гулять от вибрации, машину разнесет в щепки через неделю.

Когда основание было готово, пришел черед цилиндра.

— Это сердце, — пояснил я, когда мы с помощью треноги и талей поднимали тяжелую чугунную «бочку». — Внутри него ходит поршень. Пар толкает его туда-сюда.

Архип заглянул внутрь полированного цилиндра.

— Гладкий… — прошептал он. — Как зеркало. Андрей Петрович, а если там зазор будет? Пар же уйдет?

— Верно мыслишь. Поэтому на поршне есть кольца. Видишь? — я показал ему стальные разрезные кольца. — Они пружинят и прижимаются к стенкам. Как бы плотно поршень ни ходил, кольца держат пар.

Мы опускали цилиндр с ювелирной осторожностью. Чугун хрупок. Один удар о болт — и скол. А скол — это брак.

— Ниже… Ниже помалу… — шептал Архип, направляя махину руками. — Еще чуть… Есть! Сел!

Следующим этапом был коленвал и маховик. Маховик был самым тяжелым элементом, и он состоял из двух половинок, которые нужно было стянуть болтами прямо на валу.

— Зачем такое колесище? — пыхтел Сенька, помогая удерживать половинку маховика. — Тяжесть одна.

— Это инерция, Сенька, — объяснял я, затягивая гайку. — Поршень толкает вал рывками. Толкнул — пауза. Толкнул — пауза. Без маховика машина будет дергаться, как паралитик. А тяжелое колесо, разогнавшись, сглаживает эти рывки. Оно запасает силу и отдает её, когда поршень идет в мертвой точке.

Архип слушал внимательно, впитывая каждое слово. Его инженерное чутье, воспитанное годами работы с молотом и наковальней, подсказывало ему суть механики быстрее, чем я успевал подбирать слова.

— Ага, — кивнул он. — Как кузнечный молот. Поднял — тяжело, а вниз он сам летит, силу копит.

— Примерно так.

К вечеру первого дня мы собрали «скелет». Цилиндр стоял на месте, вал лежал в подшипниках, маховик грозно нависал над площадкой. Мы валились с ног от усталости, руки были черными от графитовой смазки, но уходить никто не хотел.

— Красивая… — сказал Архип, вытирая пот со лба. — Страшная, но красивая.

На второй день началась самая тонкая работа — сборка механизма газораспределения. Или, в нашем случае, парораспределения.

Я достал золотниковую коробку.

— Смотри, Архип. Это мозг машины. Пар ведь дурак, он давит во все стороны. Ему нужно сказать: сейчас дави слева, а теперь — справа.

Я двигал золотник руками, показывая принцип.

— Вот поршень идет вправо. Золотник открывает левое окно — пар заходит сюда и толкает. Отработанный пар справа уходит в выхлоп. Поршень дошел до конца — золотник сдвинулся, открыл правое окно. Теперь пар давит отсюда, а слева — выхлоп.

— Туда-сюда, обратно, — пробормотал Архип. — Хитро. И кто ж его двигает, золотник этот?

— А сама машина и двигает. Видишь этот эксцентрик на валу?

Я показал на смещенный диск, насаженный на главный вал.

— Вал крутится, эксцентрик толкает тягу, тяга двигает золотник. Всё связано. Машина сама собой управляет.

Мы провозились с настройкой тяг до обеда. Нужно было выставить всё так, чтобы пар впускался ровно в тот момент, когда поршень готов к рабочему ходу. Опережение, отсечка — термины, которые я помнил из институтского курса ТММ, здесь приходилось объяснять на пальцах и палках.

— Раньше откроешь — пар ударит в поршень, когда он еще назад идет. Машина встанет, — говорил я, крутя гайки на регулировочной тяге. — Позже откроешь — силу потеряешь, пар впустую уйдет.

Архип крутил вал вручную (с огромным трудом, налегая всем весом на спицы маховика), а я смотрел, как ходит золотник.

— Еще оборот! — командовал я. — Стоп! Замеряем зазор.

К вечеру второго дня мы соединили поршень с шатуном, а шатун — с кривошипом вала. Кривошипно-шатунный механизм. Превращение возвратно-поступательного движения во вращательное.

— Ну-ка, крутни, — попросил я Архипа.

Кузнец налег. Маховик, набрав инерцию, провернулся. Шатун мягко качнулся, поршень с легким шипением (воздух выходил через неплотности) скользнул в цилиндре.

— Ходит! — радостно воскликнул Сенька. — Как живой!

— Живой будет, когда паром накормим, — осадил я его, но сам едва сдерживал улыбку. Механика работала. Нигде не закусывало, не стучало. Тульские мастера выдержали допуски.

Третий день ушел на «обвязку». Трубы.

Медные трубы, которые мы гнули, нагревая на углях и набивая песком, чтобы не сплющились на сгибах. Фланцы, прокладки из паронита (который я чудом нашел в запасах, привезенных еще из первой поездки в город), болты.

Мы соединяли котел с цилиндром.

Котел — это отдельная песня. Жаротрубный, горизонтальный. Мы установили его на каменное основание, которое каменщики сложили еще неделю назад.

— Герметичность, Архип, — твердил я, затягивая очередной фланец. — Пар под давлением — это страшная сила. Если свищет — ошпарит до костей. Или силу потеряем.

Мы промазывали стыки суриком, смешанным со смолой и дегтем. Затягивали так, что ключи гнулись.

— Предохранительный клапан, — я показал Архипу на устройство с грузом на рычаге наверху котла. — Самая важная деталь. Если давление превысит норму — он поднимется и сбросит лишний пар. Если его заклинит — котел взорвется. Разнесет тут всё к чертям собачьим. Поэтому, Архип, каждое утро проверять. Рукой трогать. Чтоб ходил свободно.

Архип потрогал рычаг с опаской.

— Понял, Андрей Петрович. Головой отвечаю.

К закату третьего дня всё было готово.

Машина стояла, собранная, блестя свежей смазкой и медью трубок. Она выглядела чужеродно здесь, среди бревенчатых стен и тайги, как космический корабль в деревне папуасов. Но она была прекрасна.

— Воду, — скомандовал я.

Цепочка людей с ведрами потянулась от ручья. Мы заливали котел вручную, через верхний люк. Ведро за ведром.

— Хватит! — крикнул я, глядя на водомерное стекло — трубку сбоку котла. Уровень воды стоял на середине.

Я закрыл люк. Затянул болты.

— Ну… — вытер я руки о штаны, оставляя на них черные масляные полосы. — Всё. Собрали.

Мы стояли вокруг машины молча. Архип, Сенька, еще пара мужиков, которые помогали.

— Завтра, — сказал я тихо. — Завтра растопим. Пусть пока постоит, привыкнет. Смазка разойдется, сурик схватится.

— Страшно, Андрей Петрович, — честно признался Архип. — А ну как рванет?

— Не рванет, если всё правильно сделали. А мы сделали правильно. Иди спать, Архип. Завтра тяжелый день будет.

Я остался у машины один. Положил руку на холодный бок цилиндра.

— Не подведи, родная, — шепнул я. — Мы в тебя душу вложили. И кучу денег.