Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3

Глава 15

Сборка началась на следующий день. Я почти перестал появляться на приисках, свалив текучку на Степана и бригадиров. Мой мир сузился до размеров чердака.

Первым делом — питание. Гальванические элементы. Я расставил на полках стеклянные банки, нарезал цинк и медь, залил всё это раствором кислоты. Запах стоял едкий, кислый, щипал нос. Сорок банок, соединённых последовательно. Это была моя электростанция. Примитивная, опасная, но дающая стабильный ток.

Затем — катушка Румкорфа. Сердце передатчика.

Я сидел часами, наматывая тончайшую проволоку на картонный цилиндр, пропитанный парафином. Виток к витку. Тысячи витков. Шелковая изоляция скользила под пальцами, глаза слезились от напряжения. Одно неверное движение, один обрыв или замыкание — и всё насмарку.

Архип занимался «тяжелым железом». Он притащил на чердак свои детали — разрядник с латунными шарами и массивный ключ.

— Андрей Петрович, — гудел он, прикручивая разрядник к основанию из сухой дубовой доски. — Я вот всё думаю… Зачем шары-то полировать? Искра — она ж дура, ей всё равно, откуда прыгать.

— Искра не дура, Архип, — бормотал я, не отрываясь от катушки. — Ей нужен чистый пробой. Если будет заусенец — энергия уйдет в тепло, в коронный разряд. А нам нужен удар. Резкий, как выстрел.

Мы собрали лейденские банки — конденсаторы. Обычные стеклянные банки для солений, обклеенные изнутри и снаружи свинцовой фольгой, которую мы раскатали из дроби. В крышки вставили латунные стержни с цепочками, касающимися дна. Выглядело это сооружение как декорация к фильму про Франкенштейна. Громоздко, грубо, но по науке.

На третий день всё было готово к первому запуску.

На столе стояла катушка, соединенная с батареей банок и разрядником. От них шли провода к массивному ключу. В соседней комнате, за стеной, я поставил приёмник — тот самый когерер с опилками, который я мучил неделю назад, батарейку и электрический звонок, снятый со старых часов.

— Ну что, Архип, — я вытер потные ладони о штаны. — Момент истины.

Архип отошел подальше, перекрестившись.

— Не бахнет?

— Не должно. Только треснет.

Я замкнул рубильник батареи. Катушка тихо загудела — прерыватель заработал, вибрируя как рассерженный шмель.

Я положил руку на ключ. Вдохнул. И нажал.

ТРРАК!

Звук был такой, словно в комнате сломали спичку. Между полированными шарами Архипа вспыхнула искра. Небольшая, но в полумраке чердака её было отчетливо видно.

— Матерь Божья… — выдохнул Архип, закрывая глаза рукой.

Я отпустил ключ. Искра погасла. В ушах звенело.

— Работает… — прошептал я, чувствуя, как дрожат колени. Искра была. И энергии в ней было не мало.

Я бросился в соседнюю комнату, к приёмнику.

Тишина.

Звонок молчал. Молоточек не бил. Когерер оставался глух к моим усилиям.

— Не может быть, — я постучал пальцем по стеклянной трубке. Опилки чуть сдвинулись.

Я вернулся в «лабораторию».

— Архип, нажми на ключ, когда я крикну. Только не держи долго, короткими ударами.

Я встал у приёмника.

— Давай!

Щелк! Щелк! — донеслось из-за стены. Архип значит все делает правильно.

Но приёмник молчал.

Я крутил винты настройки, менял натяжение пружины реле, встряхивал трубку. Ничего. Ноль реакции. Потом вдруг, когда Архип случайно уронил плоскогубцы на пол, звонок звякнул. Один раз, жалко и неуверенно.

Я вернулся на чердак, злой как чёрт.

— Ну что? — спросил Архип с надеждой.

— Ничего, — отрезал я, падая на стул. — Глухо. Искра есть, щелчки слышны из-за стены, а толку — чуть.

— Может, опилки не те? — предположил кузнец.

— Опилки те. Физика не та.

Я смотрел на свою конструкцию. Мощная катушка, отличный разрядник, ёмкие конденсаторы. Почему же сигнал не проходит даже сквозь стену?

И тут меня осенило. Я ударил себя ладонью по лбу.

— Идиот. Какой же я идиот.

— Кто? — не понял Архип.

— Я. Архип, мы построили глотку, которая орет, но забыли приделать к ней язык. Мы создали искру, но не дали ей пути наружу.

Антенна. Заземление.

Я так увлёкся генерацией разряда, что совершенно забыл о колебательном контуре. Искра в разряднике — это просто короткое замыкание эфира. Она создает хаос, широкополосный шум, который затухает через два метра. Чтобы волна пошла дальше, ей нужен вибратор. Ей нужны «усы», которые оттолкнут электромагнитное поле от себя.

Я забыл про Герца. Я забыл про Попова. Я пытался кричать с закрытым ртом.

— Что делать будем? — спросил Архип, видя, что я не сошел с ума, а просто зол на себя.

— Переделывать, — я встал и подошел к окну. За стеклом была ночь и бескрайняя тайга. — Нам нужны крылья, Архип. Медные крылья.

Следующие трое суток я не спал. Днем я мотался между приисками, а ночью сидел при свете лампы, исписывая листы бумаги формулами.

Длина волны. Частота. Скорость света.

Я не мог знать точную частоту своей искры — у меня не было осциллографа. Но я мог прикинуть. Катушка, ёмкость банок, индуктивность проводов… Это давало примерный диапазон. Длина волны получалась огромной — десятки, может, сотни метров.

Чтобы передать такую волну, нужна антенна сопоставимого размера. Четверть волны. Или хотя бы диполь Герца, настроенный в резонанс.

Я рисовал схемы вибраторов. Классический диполь — два стержня с шарами на концах. В лаборатории Герца они были по метру. Но мне нужно пробить не пять метров лаборатории, а двадцать вёрст тайги.

— Значит, нужно поднимать выше, — бормотал я себе под нос, грызя кончик пера. — И заземлять глубже.

Заземление. Зимой. В вечной мерзлоте. Это была отдельная песня. Сухой мёрзлый грунт — изолятор. Он не проводит ток. Чтобы получить «землю», мне нужно добраться до талой воды или хотя бы до влажного слоя. А это значит — долбить шурф прямо под домом, в подвале. Или тащить шину к колодцу.

Я посмотрел на чертеж крыши. Деревянная дранка. Это хорошо, радиопрозрачно.

— Сделаем так, — сказал я сам себе, проводя жирную линию на бумаге. —

Я решил растянуть медные листы прямо по стропилам, под самой крышей. Два больших квадрата из меди или цинка, соединенных проводами с разрядником. Это будет ёмкостная нагрузка антенны. А сам разрядник поднять как можно выше.

Если надо, я опутаю весь дом проводами, как паутиной. Но я заставлю этот проклятый звонок зазвенеть на другом конце стола. А потом — и на другом конце леса.

— Архип! — крикнул я, хотя было три часа ночи. Потом вспомнил, что кузнец спит у себя в избе.

Физика — дама капризная. Особенно, когда пытаешься ухаживать за ней в тайге, имея под рукой лишь кузнечный молот и аптечные склянки.

Первая неделя экспериментов превратилась в ад. Теория, гладкая на бумаге, разбивалась о суровую реальность девятнадцатого века. Изоляция, та самая «шелковая», которой так гордился Степан, оказалась никудышной. При напряжении, которое выдавала моя самодельная катушка Румкорфа, искра плевала на шелк. Она пробивала его, как бумагу.

— Опять пробой! — рявкнул я, когда вместо сочного треска в разряднике внутри катушки что-то глухо чвакнуло, и пошел едкий дым горящего лака.

Архип, сидевший в углу на табурете, лишь тяжело вздохнул.

— Говорил я, Андрей Петрович, хлипкое оно. Тут бы кожу, или резину…

— Нет у нас резины, Архип! — огрызнулся я, сдергивая клеммы с батареи. — Значит, будем варить.

Мы варили. Не суп, а катушки. Я приказал растопить в большом чане парафин — благо свечей было в достатке. Мы погружали готовые обмотки в кипящий воск, наблюдая, как выходят пузырьки воздуха. Это было грязно, опасно (парафин мог вспыхнуть в любую секунду), но необходимо. Пропитанная воском бумага и шелк держали удар лучше.

Но стоило победить изоляцию, как взбунтовались батареи. Гальванические элементы, мои сорок банок с кислотой, оказались прожорливыми и нестабильными. Ток падал через полчаса работы. Кислота кипела, цинк разъедало с невероятной скоростью. Приходилось постоянно менять пластины, доливать раствор, проветривать чердак, чтобы не задохнуться от паров. Мои руки покрылись мелкими химическими ожогами, одежда пропиталась запахом серы так, что Марфа, подавая обед, морщила нос.

Но самым подлым предателем оказался когерер.

Когда мы, наконец, добились стабильной искры и настроили антенну под крышей, приемник ожил. Звонок звякнул! Это был момент триумфа.

— Есть! — заорал я.

Я нажал на ключ снова. И тишина.

Звонок молчал.

Я бросился к приемнику. Опилки в трубке спеклись. Мощный электромагнитный импульс заставил их слипнуться в один проводящий комок, и они остались в таком состоянии даже после того, как сигнал исчез. Цепь замкнулась намертво, но реле почему-то залипло.

Я щелкнул по трубке ногтем. Опилки встряхнулись, цепь разомкнулась.

— Работает, — пробормотал я. — Но одноразово.

Чтобы принять следующий сигнал — точку или тире — нужно было встряхнуть трубку. Восстановить хаос. Иначе это не телеграф, а одноразовая пищалка.

— И что теперь? — спросил Архип, глядя на мои мучения. — Приставим к ней мужика, чтоб пальцем стучал?

— Мужик устанет, — буркнул я. — И уснет. Нам нужен автомат. Декогерер.

Попов использовал молоточек самого звонка, который бил по трубке. Маркони ставил отдельный механизм. У меня звонок был хлипким, часовым, его молоточек едва касался чашечки. Если заставить его бить по стеклянной трубке — разобьет к чертям.

— Архип, тащи часы.

— Какие часы? — опешил кузнец.

— Те, сломанные, что Степан привез с города.

Через час мы сидели над разобранным механизмом настенных часов. Шестеренки, пружины, анкерная вилка — все это было сделано добротно, из латуни и стали.

— Смотри, — я подцепил отверткой зубчатое колесо. — Нам не нужно, чтобы они показывали время. Нам нужно, чтобы при подаче тока вот этот рычаг делал «тук». Один раз. Нежно.

Глаза Архипа загорелись. Механика была его стихией. Если электричество он воспринимал как бесовскую магию, то шестеренки были понятны, осязаемы и логичны.

— Так это ж можно… — он взял механизм в свои огромные, но удивительно ловкие руки. — Если пружину ослабить, а на анкер поставить противовес… И вот сюда тягу приладить… Андрей Петрович, да это ж песня будет!

Мы провозились два дня. Архип выточил новый молоточек — крошечный, с кожаной нашлепкой (кусок подошвы старого сапога), чтобы не разбить стекло. Мы приспособили электромагнит от старого реле, чтобы он спускал пружину часового механизма.

Получился франкенштейн. Громоздкий, тикающий, опутанный проводами, но живой.

— Ну, запускай, — скомандовал я.

Я нажал на ключ передатчика.

Щелк! — ударила искра.

На другом конце стола произошло маленькое чудо. Когерер поймал волну, замкнул цепь. Сработал электромагнит. Освобожденная пружина крутнула шестерню. Молоточек — ТУК! — легонько ударил по трубке снизу. Опилки встряхнулись, разрывая цепь.

Система вернулась в исходное состояние. Готовая к новому сигналу.

— Ай, красота! — восхищенно выдохнул Архип. — Сама себя лечит!

— Сама себя, — подтвердил я, чувствуя, как отпускает напряжение последних дней. — Это называется обратная связь, Архип. Автоматика.

Но радоваться было рано. Начался этап, который инженеры называют «отладкой», а нормальные люди — «бессмысленной долбежкой».

Сотни тестов.

Нажми. Щелк. Дзынь-тук.

Нажми. Щелк. Дзынь-тук.

Нажми. Щелк. Дзынь… тишина.

— Залипло! — комментировал я. — Пружина слабая. Подтяни.

Архип крутил винты, матерясь сквозь зубы.

Нажми. Щелк. ХРЯСЬ!

— Стекло треснуло! — простонал я. — Слишком сильно ударил. Меняй трубку. Насыпай опилки заново.

Мы меняли пропорции смеси. Больше никеля — чувствительность падает, но не залипает. Больше серебра — ловит даже чих, но спекается намертво. Мы меняли зазор в разряднике. Мы меняли длину антенны, ползая под стропилами в паутине и пыли.

— Андрей Петрович, третий час ночи, — жаловался Архип, у которого слипались глаза. — Может, завтра?

— Нет. Пока десять раз подряд без сбоя не сработает — спать не пойдем. Давай, еще серию.

Щелк. Дзынь-тук.

Щелк. Дзынь-тук.

На пятидесятой попытке, когда за окном уже начинало сереть, система заработала как часы. Я давал серию быстрых точек — морзянку.

Пи-пи-пи.

И механизм на другом столе послушно отзывался:

Дзынь-тук, дзынь-тук, дзынь-тук.

Четко. Ритмично. Без пропусков. Без залипаний.

Я сел на стул, чувствуя невероятную усталость и такое же невероятное счастье. Мы сделали это. Мы заставили невидимую силу плясать под нашу дудку.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Степан. Вид у него был встревоженный. Он повел носом, втягивая запах кислоты, химикатов и горелой изоляции.

— Андрей Петрович, Архип… Вы тут живы? Марфа говорит, у вас тут трещит что-то всю ночь. Рабочие крестятся, говорят — нечистая сила шалит.

— Заходи, Степан, — устало махнул я рукой. — Закрывай дверь. И смотри.

Степан вошел, опасливо косясь на нагромождение приборов, банок и проводов.

— Что это? — спросил он, указывая на катушку.

— Это — голос, — ответил я. — А вон то, — я кивнул на приемник в углу, — уши. Архип, давай.

Архип, сияющий как медный таз, положил руку на ключ.

— Смотри, Степан Ильич. Внимательно смотри. Проводов меж ними нет. Видишь?

— Вижу, — настороженно кивнул Степан.

Архип нажал ключ.

Щелк!

Степан вздрогнул от резкого звука разряда.

И тут же, в дальнем углу, за пять шагов от нас, звонок отозвался веселым: Дзынь! И сразу за ним сухой щелчок молоточка: Тук!

Архип нажал трижды.

Щелк-Щелк-Щелк.

Дзынь-тук, дзынь-тук, дзынь-тук.

Степан переводил взгляд с ключа на звонок и обратно. Он прошел между столами, провел рукой по воздуху, словно пытаясь нащупать невидимую нить. Заглянул под стол.

— Как? — спросил он наконец, и голос его дрогнул. — Это… фокус? Магнит под полом?

— Нет магнитов, — я встал, разминая затекшую спину. — Это волны, Степан.

— Волны? Здесь нет воды, Андрей Петрович.

— Представь себе пруд, — начал я объяснять, используя ту самую аналогию, которую готовил заранее. — Гладкий, спокойный пруд. Если ты бросишь в него камень, пойдут круги. Так?

— Так.

— И если на другом конце пруда плавает щепка, она качнется, когда до нее дойдет волна. Верно?

— Верно, — кивнул Степан, все еще глядя на приборы с недоверием.

— Так вот. Воздух вокруг нас, пустота — это и есть пруд. Мы называем это эфиром. Искра — это камень, который я бросаю. Она создает волну. Невидимую, неслышимую, но мощную. Она летит во все стороны, проходит сквозь стены, сквозь дерево, сквозь туман.

Я подошел к приемнику.

— А это — щепка. Она чувствует волну. И когда волна ударяет в нее, она замыкает контакт и звонит в колокольчик.

Степан молчал долго. Он был умным человеком, начитанным для своего времени, но это выходило за рамки его понимания мира. Это было слишком близко к магии.

— И как далеко… как далеко может улететь этот «камень»? — спросил он тихо.

— Пока — на пару комнат, — честно признался я. — Но если сделать «камень» побольше, а «щепку» поднять повыше… До «Змеиного» добьет. А может, и до города.

Глаза Степана расширились. В них исчез испуг и загорелся холодный расчетливый огонь управляющего.

— До «Змеиного»? Мгновенно?

— Мгновенно. Быстрее, чем пуля.

— Это значит… — он начал расхаживать по чердаку, огибая ящики. — Если там прорыв воды — мы узнаем через минуту. Если нападение — мы знаем сразу. Если золото нашли — мы знаем раньше, чем кто-то успеет украсть.

— Все так и будет, — кивнул я. — Информация — это оружие, Степан. И мы только что выковали самый острый меч в губернии.

Степан остановился перед приемником, глядя на него уже не как на дьявольскую игрушку, а как на сундук с золотом.

— Андрей Петрович, — голос его стал жестким. — Об этом никто не должен знать. Никто. Если попы узнают — анафеме предадут. Если конкуренты пронюхают — сожгут нас вместе с этим чердаком.

— Архип знает, — сказал я.

Кузнец выпрямился, уперев руки в бока.

— Могила, Степан Ильич. Я ж понимаю. Это наше дело, артельное.

— Хорошо, — Степан потер переносицу. — Нужно ставить охрану. Игната я предупрежу. Скажу, что вы тут химические опыты ставите, взрывоопасные. Чтоб ни одна живая душа на чердак не совалась. Ключ у кого?

— У меня, — я похлопал по карману.

— Вот пусть у вас и остается. И… Андрей Петрович, когда вы сможете сделать так, чтобы это работало на версту?

Я посмотрел на свою «лабораторию». На обожженные руки, на пустые банки из-под кислоты, на мотки проволоки.

— Скоро, Степан. Теперь, когда мы научили эту штуку говорить, осталось только дать ей голос погромче.