Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3

Глава 22

Утро выдалось туманным. Молочная пелена стелилась по распадку, скрывая верхушки елей и скрадывая очертания построек. Но на площадке у «Змеиного» было людно. Слишком людно.

Я вышел из конторы, на ходу застегивая тулуп, и нахмурился. Казалось, весь прииск собрался здесь. Старатели побросали тачки и лопаты, бабы из столовой тоже повыходили, даже мальчишки, обычно шныряющие по лесу, замерли на крышах сараев, как воробьи.

В центре этого внимания возвышалась она. Машина.

За ночь металл покрылся капельками росы, и теперь в лучах пробивающегося солнца чугун казался маслянисто-черным, живым. Труба, сложенная из кирпича на скорую руку, но прочно, тянулась к небу, как указующий перст.

— Архип! — крикнул я, продираясь сквозь толпу. — Я же велел оцепить!

Кузнец, уже перемазанный сажей, выглянул из-за котла. Вид у него был торжественный и немного безумный, как у жреца перед жертвоприношением.

— Так гоняем, Андрей Петрович! А они лезут! Им же интересно, что за чудо-юдо такое.

— Семён! — я повернулся к бригадиру, который стоял чуть в стороне от машины. — Убери людей. На десять саженей. Если котел рванет, тут половину посечет осколками и кипятком.

Он кивнул, и его зычный голос перекрыл гул толпы:

— А ну, разойдись! Кому сказано! Отойди на десять шагов, мать вашу! Кто ближе подойдет — плетей получит!

Казаки начали теснить народ. Мужики ворчали, но отходили, пятясь и не сводя глаз с железного монстра. Страх перед неизвестным боролся в них с деревенским любопытством.

— Ну что, — я подошел к топке. — Пора.

Архип перекрестился широким крестом.

— С Богом, Андрей Петрович.

Я кивнул Сеньке, нашему новоиспеченному кочегару.

— Поджигай.

Сенька, дрожащими руками, сунул пучок горящей бересты в жерло топки, прямо на подготовленную растопку из сухих щепок. Огонь лизнул дерево, занялся весело и жадно. Потянул дымок — сначала сизый, неуверенный, потом, когда тяга схватила его, он пошел плотной струей в трубу.

— Дрова давай! — скомандовал Архип.

В топку полетели сухие поленья. Гудение внутри котла нарастало. Это был звук просыпающегося зверя. Равномерный, низкий гул, от которого вибрировал воздух.

— Вода греется, — констатировал я, глядя на водомерное стекло. Уровень был в норме.

Началось томительное ожидание.

Толпа затихла. Слышно было только потрескивание дров и тяжелое дыхание котла. Люди ждали чуда или катастрофы. И, честно говоря, я не знал, чего они хотят больше.

Я не сводил глаз с манометра. Этот прибор, заказанный вместе с машиной, был для местных самой загадочной деталью. Круглый циферблат, стрелка за стеклом.

— Смотри, — шепнул кто-то в первом ряду. — Ус зашевелился!

Стрелка дрогнула. Она оторвалась от нулевой отметки и медленно, лениво поползла вверх.

— Давление пошло, — сказал я тихо, больше для себя. — Одна атмосфера.

Архип стоял рядом, сжимая в руке масленку так, что костяшки побелели.

— Андрей Петрович, а если… если трубки не выдержат?

— Выдержат. Мы их на совесть крутили.

Две атмосферы.

Котел начал издавать новые звуки. Где-то внутри булькало, шипело, металл потрескивал, расширяясь от жара. Из предохранительного клапана вырвалась первая струйка пара, белая и злая.

Толпа ахнула и шатнулась назад.

— Спокойно! — крикнул я, не оборачиваясь. — Так и должно быть! Это он дышит!

Три атмосферы.

— Уголь давай! — скомандовал я. — Пора кормить по-настоящему.

Сенька, уже осмелевший, подцепил лопатой черный, блестящий антрацит и швырнул его в топку. Пламя спустя несколько минут загудело басовито, яростно. Дым из трубы повалил черный, жирный.

Четыре атмосферы. Рабочее давление.

Я подошел к главному вентилю. Большой бронзовый маховик, отполированный до блеска. Сейчас он отделял сжатую ярость пара от холодного покоя цилиндра.

Руки вспотели. Я вытер их о штаны.

— Ну, Архип… Смотри в оба. Если что-то застучит — ори.

Я положил ладонь на вентиль. Металл был горячим.

— От винта! — крикнул я по старой, еще той, из будущего, привычке.

И повернул колесо.

Пш-ш-ш-ш!

Пар со свистом, похожим на удар кнута, рванулся в паровую магистраль. Трубы вздрогнули. Где-то на стыке сифоннуло — выбило маленькую струйку, но это было неважно.

Пар ударил в золотник, прошел в цилиндр и навалился на поршень.

Машина скрипнула. Тяжело, натужно, словно жалуясь на то, что ее разбудили.

Шатун дернулся. Маховик — эта огромная чугунная громадина — сдвинулся на пол вершка. Потом еще на один.

— Давай, родная… — шептал я. — Давай, не ленись…

Поршень прошел мертвую точку. Золотник переключился. Пар ударил с другой стороны.

Пых!

Выхлоп отработанного пара вырвался из трубы белым облаком.

Маховик сделал пол-оборота. Потом полный оборот.

Пых-шшш… Пых-шшш…

Она набирала ход. Сначала медленно, неохотно, но с каждым тактом, с каждым толчком поршня инерция маховика росла.

Чух-чух-чух…

Ритм. Появился ритм. Железное сердце забилось.

— Пошла! — заорал Архип, бросая шапку оземь. — Пошла, родимая!

Маховик превратился в размытый круг. Шатун замелькал, сливаясь в стальную молнию. Машина задрожала мелкой, рабочей дрожью, но фундамент держал крепко.

Чух-чух-чух-чух!

Звук был громким, властным. Он перекрывал шум ветра, гомон толпы, даже мои собственные мысли. Это был не стук топора и не скрип телеги. Это был голос новой эпохи. Механический, неумолимый, мощный.

Я стоял, оглушенный этим ритмом. Для меня это была музыка. Симфония прогресса. Я знал, что этот звук изменит здесь всё. Он заменит сотни спин, согнутых над тачками. Он выкачает воду из самых глубоких шурфов. Он даст нам металл.

Толпа молчала. Люди стояли, открыв рты, глядя на вращающееся колесо. Они видели, как железная махина, не имеющая ни души, ни мышц, работает сама по себе, пожирая лишь черный камень и воду.

Кто-то начал креститься. Кто-то, наоборот, подошел ближе, завороженный мощью.

— Работает… — прошептал Семён, подойдя ко мне. Он смотрел на машину с уважением. — Сила-то какая, Андрей Петрович… Это ж сколько лошадей надо, чтоб так крутить?

— Двадцать пять, Семён. Двадцать пять неутомимых, железных коней, которые не просят овса и не устают.

Я подошел к машине, положил руку на теплую станину, чувствуя вибрацию.

— Сбавляй обороты! — крикнул я Архипу. — Проверим на малом ходу!

Кузнец, сияя, как начищенный пятак, чуть прикрыл вентиль. Ритм замедлился, стал более отчетливым, тяжелым.

Пых… Пых… Пых…

Я повернулся к людям. Их страх уходил, уступая место пониманию. Они видели не дьявола, а помощника.

— Вот так, мужики! — крикнул я, перекрывая шипение пара. — Вот так мы теперь работать будем! Не горбом, а умом!

В ответ раздался неуверенный, но нарастающий гул одобрения. Кто-то свистнул, кто-то гаркнул «Ура!».

Я посмотрел на манометр. Стрелка стояла как влитая. Четыре атмосферы.

Мы сделали это. Мы запустили сердце нашей будущей империи. И теперь оставалось только прицепить к этому сердцу руки — насосы, дробилки, станки.

— Архип, — сказал я, наклоняясь к уху кузнеца. — Следи за смазкой. Греется подшипник на валу. Видишь, дымок пошел?

— Вижу, Андрей Петрович! Сейчас поправим!

Я отошел в сторону, давая мастеру работать. Ноги слегка дрожали от отхлынувшего адреналина.

Когда машина вышла на рабочий режим и маховик превратился в смазанный серый диск, я дал отмашку Семёну. Тот, кивнув казакам, начал разгонять зевак. Впрочем, разгонять особо не пришлось — люди отступали сами, опасаясь подходить к ревущему зверю. Остались только те, кто нужен был для дела: Архип, Сенька, Семён и бригада плотников.

— Глуши! — крикнул я, перекрывая гул. — Теперь дело за малым — запрячь эту кобылу.

Архип перекрыл вентиль. Пар перестал бить в цилиндр, и инерция маховика еще долго крутила вал, пока машина, наконец, не замерла с тяжелым, усталым вздохом.

— Ремень! — скомандовал я.

Мы заранее подготовили трансмиссию. Никаких зубчатых передач — слишком сложно и дорого для первого раза. Старый добрый плоскоременный привод. Широкий, в ладонь толщиной, кожаный ремень, сшитый из нескольких слоев бычьей шкуры. Дорогое удовольствие, но цепи здесь не выдержат, а пенька сгорит от трения.

Один конец ремня накинули на широкий шкив, насаженный на вал машины рядом с маховиком. Другой — на приемный шкив главного вала насосной.

Насосная стояла рядом — высокий сруб, под которым уходил вниз, в темноту шахты, ствол главного водоотлива. Раньше там ходили по кругу две лошади, вращая ворот, который через систему шестерен и кривошипов двигал штанги насосов. Лошади уставали, спотыкались, требовали смены каждые четыре часа.

Теперь лошадей вывели. Ворот разобрали. Вместо него Архип смонтировал вал с кривошипом, напрямую связанный с нашей машиной.

— Натягивай! — командовал Архип.

Мы сдвинули машину по салазкам на пару вершков назад, натягивая ремень как струну. Затянули болты намертво.

— Ну, с Богом, — выдохнул Семен, бригадир «Змеиного», глядя на эту конструкцию с недоверием. — Не порвет?

— Кожа крепкая, — буркнул Архип, вытирая руки ветошью. — Главное, чтоб штанги в шахте не лопнули. Там же глубина — саженей двадцать. Столб воды давит — страсть.

Я проверил натяжение ремня. Звенит.

— Сенька, давай пару!

Снова загудела топка, снова стрелка манометра поползла вверх. На этот раз мы стартовали осторожнее. Я открывал вентиль по миллиметру, чувствуя, как пар упирается в поршень, встречая сопротивление всей массы воды в трубах.

Машина напряглась. Ремень скрипнул, натянулся до предела. Маховик дернулся, но не провернулся.

— Давай, родная, — прошептал я. — Толкай!

Я открыл вентиль еще чуть-чуть.

Пш-ш-ш!

Поршень сдвинулся. Медленно, с натугой, преодолевая чудовищную массу воды. Шкив провернулся. Ремень, проскальзывая и дымясь от трения, зацепил колесо насоса.

Скрип! Бам!

Это штанги в шахте пошли вниз.

Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Первый оборот прошел тяжело. Второй — легче. Машина, почувствовав ритм, начала набирать обороты.

Чух-чух-чух…

И тут из сливной трубы, выведенной в сточную канаву, ударил поток.

Это была не струйка, которую выдавал конный привод. Это был водопад. Мутная, ржавая вода, смешанная с песком и илом, хлестала с такой силой, что размывала края канавы.

— Гляди! — заорал Семен, хватая меня за рукав. — Гляди, Андрей Петрович! Как хлещет!

Мы стояли и смотрели, как машина, мерно попыхивая паром, делает то, на что раньше уходил труд десятка людей и четверки лошадей. Она не потела, не просила овса, не останавливалась передохнуть.

— Замерь уровень! — крикнул я Семену. — Беги к шурфу!

Бригадир метнулся к срубу. Вернулся через пять минут, глаза по полтиннику.

— Уходит! Вода уходит на глазах! Мы так за неделю до сухаря дойдем!

— Не за неделю, Семен. За два дня.

Я подошел к машине. Она работала ровно, без надрыва. Двадцать пять лошадиных сил. Теперь я видел их воочию. Это была мощь, способная свернуть горы.

Но гонять такую махину только ради воды было расточительством. У нас оставался запас мощности. Маховик крутился слишком легко.

— Архип! — позвал я кузнеца. — Глуши пока. Надо перекурить и подумать.

Пока машина остывала, мы собрали совет прямо на бревнах у кочегарки. Я достал уголек и набросал на доске схему.

— Смотрите, мужики. У нас есть вал. Он крутится. Сейчас мы забираем силу только с одного шкива. Но вал длинный. Мы можем насадить на него еще шкивы.

Я нарисовал еще два круга рядом с первым.

— Архип, помнишь, мы вентилятор делали? Деревянный, для горна?

— Помню, — кивнул кузнец. — Хорошо дует, только крутить его замучаешься.

— Так вот. Мы сделаем такой же, только больше. И железный. Поставим его здесь, в пристройке. И от вала кинем ремень.

— Это зачем? — не понял Семен.

— Чтобы воздух в печи гнать, — пояснил я. — Мы же плавить будем? Будем. Мехами качать — людей гробить. А тут — вертушка крутится, воздух по трубам идет, жар в печах такой будет, что чугун как вода потечет.

Архип почесал в затылке.

— Дело говорите. Только кожух нужен будет плотный, чтоб не сифонило.

— Сделаем из жести. И еще… — я посмотрел на отвалы породы, которые высились горами вокруг шахты. — Тачки. Семен, сколько твои мужики тачек за смену вывозят?

— Ну, ежели жила богатая, то сотню, может, полторы. Спины ломают, Андрей Петрович. В гору толкать тяжело.

— А мы не будем толкать. Мы будем тянуть.

Я нарисовал на схеме длинный трос, перекинутый через блок.

— Архип, сделаешь барабан. Насадим его на тот же вал, но через муфту. Знаешь, как на мельнице жернова отключают? Рычаг нажал — барабан крутится, трос наматывает. Вагонетку с породой из шахты вытянул — рычаг отпустил, барабан встал.

Глаза у мужиков загорелись. Они начали понимать. Одна печь, одна труба, один кочегар — а работа идет везде. И вода качается, и воздух дует, и грузы едут.

— Это ж… — Семен снял шапку и вытер пот со лба. — Это ж мы так весь «Змеиный» перекопаем за месяц.

— Перекопаем, Семен. И до богатых песков доберемся, которые под водой лежат. Тех самых, до которых Рябов добраться не мог.

— Андрей Петрович, — Архип вдруг стал серьезным. — А если ремни порвет? Или вал скрутит? Нагрузка-то ого-го.

— Значит, будем делать крепче. Будем учиться. Но назад дороги нет. Видели, как вода хлещет? Вот так и золото пойдет. Рекой.

Мы просидели до вечера, рассчитывая диаметры шкивов и длины ремней. Архип уже прикидывал, где взять кожу, Семен планировал, как переложить направляющие для вагонеток под новый подъемник.

Успех пьянит. Успех заставляет поверить, что ты схватил Бога за бороду, а физику — за хвост. Когда первая паровая машина на «Змеином» вышла на рабочий режим и начала качать воду так, что старые шурфы осушились за два дня, в глазах моих людей загорелся огонь. Не тот, что в печи, а тот, что движет прогресс. Азарт.

Но азартнее всех был Архип.

Кузнец ходил вокруг работающего «тульского зверя» кругами, как кот вокруг сметаны. Он щупал нагревшийся цилиндр, слушал стук клапанов, прикидывал на глаз зазоры. Я видел, как в его голове крутятся шестеренки, смазанные не салом, а дерзкой мыслью: «А чем мы хуже?».

— Андрей Петрович, — начал он однажды вечером, когда мы сидели в пристройке у машины, греясь у остывающего котла. — Машина добрая. Слов нет. Но ведь сложная, зараза.

— Сложная, — согласился я. — Зато надежная.

— Надежная-то надежная… — Архип поскреб в затылке пятерней, черной от угольной пыли. — Только вот ждали мы её месяц. И денег отвалили вы — страсть. А ну как сломается что? В Тулу опять писать?

Архип бил в самую точку. Зависимость от запчастей была моим ночным кошмаром.

— И что ты предлагаешь?

— А то, — кузнец хитро прищурился. — Что ежели мы сами? Ну, не такую здоровую, конечно. Попроще. Для лесопилки, скажем. Или чтоб только воду качать.

Я посмотрел на него с интересом.

— Сами? Архип, ты цилиндр чугунный отлить сможешь? Без раковин, без свищей? У тебя вагранки нет, у тебя горн кузнечный.

— Чугун не смогу, — честно признался он. — Температуру не дам. А вот бронзу… Бронзу мы, Андрей Петрович, лить умеем. Колокола ведь льют? А чем цилиндр не колокол, только без языка и стенки потолще?

Идея была безумной. Бронзовый цилиндр паровой машины. Дорого? Безусловно. Медь и олово стоили денег. Мягче чугуна? Да, износ будет быстрее. Но зато бронза плавится легче, обрабатывается проще и не ржавеет. Для кустарного производства в тайге — это был выход.

— А поршень? — спросил я, уже включаясь в игру. — Поршень тоже лить будешь? Его же притереть надо так, чтоб комар носа не подточил.

— А вот тут, Андрей Петрович, мне ваша помощь нужна. Вы сказывали про станок… Токарный. Чтоб железо грыз.

Я улыбнулся. Круг замкнулся. Машина должна родить машину.

— Будет тебе станок, Архип. Энергия у нас теперь есть.

На следующий день работа в кузнице закипела с новой силой. Мы не просто чинили кайла и лопаты — мы строили первый в этой тайге машиностроительный цех.

Я начертил схему токарного станка. Примитивного, как топор, но функционального. Станина из дубовых брусьев, окованных железом. Передняя бабка с валом на подшипниках скольжения (баббит мы выплавили из старых ложек и подшипников разбитых телег). Задняя бабка с винтовым упором. И суппорт — самое сложное.

— Резец должен ходить ровно, — объяснял я Архипу, чертя углем на верстаке. — Руками не удержишь, когда сталь резать будем. Нужны винты. Длинные, с ровной резьбой.

— Винты сделаем, — кивнул Архип. — Плашку найдем. А вот чем крутить будем?

Мы протянули вал от главной паровой машины через стену, прямо в кузницу. Система шкивов и ремней, которую мы городили два дня, выглядела страшновато — кожаные ленты хлопали, деревянные колеса скрипели, но вращение передавалось.

Когда Архип впервые зажал в патрон (грубый, четырехкулачковый, выкованный вручную) бронзовую болванку и подвел резец, я затаил дыхание.

Визг металла резанул по ушам. Стружка — золотистая, горячая — брызнула веером.

— Режет! — заорал Сенька, прыгая вокруг станка. — Гляди, Архип Игнатьич, как масло режет!

Поверхность болванки становилась гладкой, блестящей. Это была победа. Первая победа над материей с помощью механической силы, а не мускульной.

Теперь дело было за литьем.

Мы сделали опоки из деревянных ящиков. Формовочную землю готовили по моему рецепту: песок, глина и угольная пыль. Модель цилиндра Архип вырезал из липы, тщательно шлифуя каждый миллиметр.

— Литник делай выше, — советовал я, глядя, как он трамбует землю. — Чтобы давление металла было. И выпоры не забудь, иначе газы порвут форму.

Плавили в тиглях, в усиленном горне. Дули тем самым вентилятором, который теперь крутила паровая машина. Жар стоял такой, что брови опаляло за метр.

— Готово! — крикнул Архип, глядя на цвет расплава. — Лей, ребята!

Двое подручных подхватили тигель длинными щипцами. Жидкая бронза, светящаяся оранжевым, потекла в форму. Шипение, дым, запах горелой земли.

— Ну, Господи благослови, — прошептал кузнец, вытирая пот со лба.

Остывало долго. Мы ходили вокруг, не решаясь разобрать форму раньше времени. Когда наконец разбили землю и вытащили отливку, она была шершавой, черной от нагара, но целой.

— Звенит? — спросил я.

Архип стукнул по цилиндру молотком.

— Дзынь! — ответила бронза чистым, высоким звуком.

— Звенит, — расплылся в улыбке кузнец. — Нет трещин.

Следующая неделя прошла в визге и скрежете. Мы протачивали цилиндр изнутри. Расточного станка у нас не было, поэтому пришлось извращаться: закрепили цилиндр на суппорте токарного, а в патрон зажали длинную штангу с резцом. Точность была… ну, скажем так, плюс-минус лапоть по нынешним меркам, но для тихоходной машины — сойдет.

Поршень выточили из чугунной чушки, которую нашли в запасах. Кольца сделали стальные, пружинные.

И вот настал день сборки.

Наш «первенец» выглядел неказисто. Бронзовый цилиндр сиял как самовар, станина была деревянной, маховик — снятым с какой-то старой молотилки. Кривошип Архип выковал вручную, и он был слегка кривоват, но крутился.

Мы поставили это чудо техники на верстак. Подвели пар от большого котла гибким медным шлангом.

— Ну, Архип, открывай, — скомандовал я.

Кузнец повернул краник.

Пшшш… Чпок! Пшшш… Чпок!

Машина чихнула, плюнула конденсатом и… застучала.

Тук-тук-тук-тук…

Она работала! Маленькая, смешная, трясущаяся на деревянной раме, но она работала! Маховик раскручивался, шатун мелькал.

— Пять лошадей, не больше, — оценил я на глаз. — Но для лесопилки хватит.

Архип стоял, глядя на свое творение, и в глазах его стояли слезы. Он, простой мужик, кузнец, своими руками создал сердце, которое билось от пара.

— Мы теперь сами, Андрей Петрович? — спросил он тихо. — Сами можем?

— Сами, Архип. Сами.

Мы тут же приладили к валу «малыша» шкив и накинули ремень на циркулярную пилу, которую я привез еще в прошлый раз, и хотел опробовать на тульском двигателе, но всё никак не мог запустить.

Вжик! — диск пилы превратился в размытую полосу.

Сенька поднес доску. Вжииииу! — и ровный, чистый рез отделил кусок дерева. Запахло свежей смолой и опилками.

— Вот тебе и доски на опалубку, — сказал я. — И на полы в бараках. И на мебель.

— А еще насос можно, — загорелся Архип. — Маленький. Чтоб воду в баню качать, а то бабы ведрами таскают, жалуются.

— И насос сделаем. Теперь всё сделаем.

Вечером, сидя в конторе и слушая донесения по радио (на «Каменном» нашли новую жилу, на «Виширском» — всё спокойно), я думал о том, что мы перешли черту. Мы перестали быть просто потребителями техники. Мы стали творцами.

Пусть наши машины были грубыми, пусть бронзовые цилиндры изнашивались быстрее чугунных (мы уже планировали лить сменные гильзы), но это было наше производство. Независимое.

Мы отлили еще три цилиндра. Архип вошел во вкус, начал экспериментировать с золотниками, пытаясь упростить механизм. Он придумал качающийся цилиндр — примитивную схему, где сам цилиндр качался на оси, открывая и закрывая окна для пара. Никаких золотников, никаких эксцентриков. Просто и гениально для мелких нужд.

Я смотрел на него и понимал: вот она, настоящая сила. Не в золоте, не в паровых котлах из Тулы. А в людях, у которых в глазах горит огонь познания.

— Степан, — сказал я управляющему, зашедшему с отчетом. — Пиши письмо губернатору.

— Опять? — удивился тот. — Вроде всё решили.

— Нет. Напиши, что мы готовы взять заказ. На поставку пиломатериалов. И… — я усмехнулся, — скажи, что мы рассматриваем возможность производства мелкой механизации для нужд губернии.

Степан выронил перо.

— Андрей Петрович… Вы что, производство машин собрались налаживать?

— А почему нет? У нас есть уголь. У нас есть бронза. У нас есть Архип. И у нас есть пар. Остальное — дело техники.

Я посмотрел в окно, где над кузницей поднимался дым — не черный, угольный, а сизый, рабочий. Там Архип уже готовил новую форму.