Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3

Глава 23

Эйфория от запуска первых паровых машин начала оседать, словно угольная пыль на снегу, обнажая под собой серую, неприглядную реальность. Восторг Архипа и пары смышленых парней вроде Сеньки — это одно. Но молчаливые, исподлобья брошенные взгляды сотен других мужиков — совсем другое.

Я чувствовал это напряжение кожей. Оно висело в воздухе так же густо, как дым из заводской трубы. Люди шептались. На перекурах, в бараках перед сном, у колодцев. «Железный черт», «дармоед паровой», «барин нас со свету сживет».

Они боялись. И их страх был понятен. Веками их деды и прадеды знали одну истину: чтобы есть, нужно работать руками. Спиной. Жилами. И тут появляется нечто, что делает эту работу быстрее и лучше, не требуя ни каши, ни сна, ни жалования. Простая крестьянская логика подсказывала им единственный вывод: если железяка делает работу за десятерых, то девятерых выгонят за ворота подыхать с голоду.

Я знал историю. Я помнил луддитов, разбивавших ткацкие станки в Англии. Я знал, чем заканчиваются подобные страхи, если их не купировать. Сначала шепот, потом поломка «случайно» упавшим ломом, а потом — красный петух в кочегарку.

Нужно было действовать на опережение.

Я заметил первые признаки на четвертый день после запуска.

Мужики собирались кучками у бараков, разговоры велись вполголоса, но взгляды, которые они бросали в сторону паровой машины, были настороженными. Не восхищенными — настороженными. Даже Семен, мой бригадир, надежный как скала, выглядел задумчивым.

— Что там у них? — спросил я его, когда тот проходил мимо конторы.

Он поморщился.

— Да бормочут, Андрей Петрович. Про машину вашу. Говорят, что железная она, не устает, не спит. Что купцу нашему теперь люди не нужны. Что выгонит он их к чертовой матери, как только эти железные черти всю работу сделают.

Я выругался про себя. Страх — это зараза. Он распространяется быстрее холеры и душит крепче петли.

— Кто начал? — спросил я жестко.

— Да кто ж его знает. Шнырь один говорил вчера, что в Туле когда машины такие появились — половину завода разогнали. Теперь все боятся.

Если я не остановлю этот страх сейчас, завтра у меня будет бунт. Не открытый, с вилами и факелами, но тихий, саботажный. Поломки, кражи, побеги. А это смерть всему, что я строю.

— Собирай всех, — решил я. — Всех, кто на «Змеином». Завтра к обеду. Общий сход. У машины.

Семен кивнул и ушел. Я остался в конторе, обдумывая, что скажу. Слова должны были бить точно, без промаха. Один неверный посыл — и я потеряю людей.

Вечером я телеграфировал на остальные прииски. Чтоб завтра к обеду были всё на Змеином. Вообще все.

— Зачем, Андрей Петрович? — нервничал управляющий, вытирая лысину платком. — Смутьянство это. Работу остановим…

— Если сейчас не остановим работу на день, завтра они остановят её навсегда, — жестко сказал я. — Собирай. И чтоб казаки были рядом, но без оружия напоказ. Не пугать, а присматривать.

К обеду площадка перед паровой машиной на «Змеином» была забита людьми. Серая масса армяков, тулупов, шапок. Лица хмурые, настороженные. Они переминались с ноги на ногу, дышали паром на морозном воздухе и ждали подвоха. Пришли все. Стояли молча, с каменными лицами.

Архип топтался у машины, нервно поглядывая на меня. Семен держался чуть в стороне, скрестив руки на груди. Казаки стояли по краям, не демонстрируя силу, но давая понять, что порядок будет.

Я вышел на импровизированное возвышение — дубовый чурбак, который использовали как подставку под бревна. Машина за моей спиной молчала, остывшая, но грозная. Я был не в барской шубе, а в своей рабочей куртке, перепачканной маслом и сажей. Это был важный сигнал: я такой же, я в грязи с вами.

— Здорово, мужики! — гаркнул я так, чтобы слышно было задним рядам.

— Здравия желаем, Андрей Петрович… — прогудело в ответ нестройно и глухо.

Я выдержал паузу.

— Я позвал вас, потому что слышу шепот, — начал я прямо, без предисловий. — Слышу, что вы боитесь. Боитесь моих машин. Думаете, что я привез этих железных зверей, чтобы отобрать у вас хлеб.

Толпа заволновалась. Кто-то кашлянул, кто-то сплюнул.

— А чего думать-то? — выкрикнул голос из середины. Кажется, это был Прохор, здоровенный детина с рыжей бородой, старый забойщик. — Оно и видно! Вон насос воду качает — а водоливов куда? На улицу?

— Верно! — подхватили другие. — Машина твоя — она и воду качает, и бревна пилит. Нам что теперь, с сумой по миру идти? Железяка-то твоего золота намоет, а нам кукиш? У нас семьи! Нам их кормить надо!

Гул нарастал. Страх перерождался в гнев. Это был критический момент.

Я поднял руку, требуя тишины. Жест был резким, властным. Они затихли, но напряжение никуда не делось.

— Ты прав, Прохор! — я ткнул пальцем в сторону кричавшего. — Если бы я был дураком или жадным купчишкой, я бы так и сделал. Выгнал бы вас всех взашей, оставил бы десяток прихлебателей, а деньги клал бы в карман.

Я прошелся по крыльцу чурбака.

— Но я не купец. Я строю здесь не лавочку, а дело. Большое дело. И мне не нужны нищие, озлобленные бродяги в лесу. Мне нужны работники.

Я сошел с возвышения и подошел к машине. Положил руку на остывший цилиндр.

— Вот она, наша железная чертовка, — сказал я спокойно. — Страшная, да? Сильная. Не устает, не просит водки, не болеет.

Я повернулся к толпе.

— А теперь давайте подумаем головой, а не задницей. Прохор, ты сколько воды за смену вычерпывал из шахты, когда еще ворот был? Скажи мне, у тебя спина болит?

Забойщик замялся, не ожидая такого вопроса.

— Ну… болит, вестимо. Чай не на перине лежу. Двадцать лет в забое. Бочек двадцать, может, вычерпывал.

— А руки? Суставы крутит на погоду? От ледяной воды?

— Крутит…

— Двадцать бочек. Четыре часа работы, спина болит, руки стерты, — повторил я. — А машина за час качает сто бочек. И она не просит пожрать, не ложится спать. Верно?

— Верно, — неохотно кивнул Прохор.

— А ты хочешь, чтобы у твоих сыновей так же крутило? Чтобы они в тридцать лет стариками стали, пупок надрывая?

Толпа молчала. Я бил по больному.

— Значит, ты мне не нужен? Машина тебя заменила?

Прохор помолчал, потом пробурчал:

— Ну, вроде как…

— А кто эту машину топит? — перебил я его. — Кто уголь в топку бросает? Кто воду в котел заливает? Кто смазку подливает, чтоб не заклинило? Кто следит, чтоб труба не забилась, чтоб клапан не залип?

Прохор замолчал.

— Сенька следит, — ответил я сам. — Сенька, который раньше просто лопатой махал. А теперь он — кочегар. Специалист. И платим мы ему не полтинник в месяц, а целковый. Потому что работа у него теперь важная. Если он проспит, машина встанет. Если он углем не покормит, весь прииск встанет.

Я обвел взглядом толпу.

— Машина пришла не для того, чтобы выгнать вас. Она пришла, чтобы взять на себя каторгу. Самую тяжелую, самую грязную, самую неблагодарную работу. Воду качать. Телеги в гору толкать. Камень дробить, от которого пыль в легких стоит.

Я повысил голос.

— Машина — это не замена человеку. Это инструмент. Как лопата лучше, чем рыть землю ногтями. Как тачка лучше, чем носить руду в подоле. Вы же не бунтовали, когда я тачки привез? Не кричали, что они носильщиков без хлеба оставят?

По рядам прошел смешок. Вспомнили.

— А Петька? Петька, который воду из шахты черпал ведром, как каторжник? Где он теперь?

— Я тут, Андрей Петрович! — откликнулся парень, высунувшись из толпы.

— А чем ты теперь занимаешься?

— Ну… вагонетки гоняю. Породу вывожу.

— На подъемнике, который машина тянет. Верно?

— Верно.

— И сколько ты теперь вывозишь за смену?

— Раза в три больше, чем на тачках, — признал Петька.

— А платим мы тебе меньше?

— Нет… Больше даже.

— Вот именно, — я повысил голос, чтобы слышали все. — Машина не крадет вашу работу. Она крадет вашу каторгу. Таскать воду ведрами — это каторга. Толкать тачку в гору, надрывая жилы, — это каторга. А вот управлять подъемником, следить за машиной, учиться её чинить — это работа. Настоящая работа, за которую платят по-настоящему.

Толпа притихла. Слушали.

— Я не привез эту машину, чтобы вас выгнать, — продолжал я. — Я привез её, чтобы выгнать нищету. Чтобы вы перестали гробить спины за копейки. Чтобы ваши дети не шли туда, в эту яму, — я ткнул пальцем в сторону шахты, — а учились в школе. Чтобы из них выросли не просто землекопы, а инженеры, механики, мастера.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Но для этого мне нужны люди, которые не боятся машин, а умеют с ними работать. Мне нужны кочегары, которые знают, как раскочегарить топку, чтобы пар был ровный. Мне нужны машинисты, которые слышат, когда подшипник начинает стонать, и вовремя подливают масло. Мне нужны слесаря, которые могут подкрутить болт или заменить прокладку.

Я окинул взглядом всех собравшихся и подошел к толпе вплотную.

— И вот что я вам скажу. С завтрашнего дня мы открываем курсы. Кто хочет стать механиком — приходите. Кто хочет стать кочегаром — приходите. Кто хочет научиться чинить эти машины — приходите. Я сам буду учить. Архип будет учить. Степан будет учить грамоте тех, кто не умеет.

Глаза в толпе загорелись.

— Но предупреждаю сразу, — мой голос стал холодным. — Учиться будет трудно. Пьяниц гнать буду сразу. Лентяев — тоже. Машина ошибок не прощает. Ей палец в шестерню сунешь — оторвет и не подавится. Также, Михей? — Я подмигнул артельщику, а тот улыбнувшись, слегка замялся. В толпе пошли смешки.

Я снова поднялся на чурбак.

— Выбор за вами, мужики. Кто хочет остаться с лопатой в грязи — пожалуйста, я не неволю. Копайте. Но те, кто хочет большего — записывайтесь у Степана. С завтрашнего дня начинаем. А кто не хочет учиться, тот пусть остается с лопатой. Работа найдется. Всегда найдется. Но не ждите, что за лопату будут платить столько же, сколько за ум.

— Андрей Петрович, — подал голос Семен. — А сколько таких… специалистов вам надо?

— Сколько угодно, Семен. На каждом прииске будет машина. А может, и не одна. На каждой машине нужен свой кочегар, свой машинист, свой помощник. Плюс слесаря, которые будут ездить и чинить, если что сломается. Это десятки людей. Хороших людей.

— А если мы не потянем? — спросил кто-то неуверенно. — Наука-то сложная…

— Сложная, — согласился я. — Но не невозможная. Архип вон выучился. Сенька выучился. Если Сенька смог, — я усмехнулся, глядя на парня, — то и вы сможете.

Толпа засмеялась. Напряжение начало спадать.

— Значит так, — подытожил я. — Завтра после обеда — первое занятие. Кто придет, тот и будет учиться. Кто не придет — его дело. Но потом не жалуйтесь, что соседу платят больше. Только со Степаном договаривайтесь так, чтоб не все сразу.

Я развернулся и пошел к конторе, не дожидаясь реакции. Это был психологический ход. Я дал им предложение, от которого невозможно отказаться, и показал, что не уговариваю.

За спиной послышался гул голосов — уже не тревожный, а оживленный, обсуждающий.

Через час Степан зашел ко мне в кабинет, сияя как новый самовар.

— Андрей Петрович! Вы не поверите!

— Отчего же, поверю, — я не отрывался от чертежа нового шкива. — Очередь стоит?

— Хвост до самых ворот! Молодежь вся, почитай, записалась. И даже старики подходят, спрашивают, возьмут ли в кочегары, если сила есть уголь кидать.

— Бери всех, кто трезвый и глаза горят, — сказал я. — Нам сейчас люди ой как нужны. Мы скоро вторую машину на «Змеином» ставить будем, а там и лесопилку расширять.

Я отложил карандаш. Луддиты отменяются. Вместо бунта мы получили армию учеников.

— Степан, — добавил я. — Скажи Архипу, пусть готовит учебный стенд. Маленькую машину, ту, бронзовую. Пусть разбирают и собирают, пока с закрытыми глазами каждый винтик не будут знать.

— Сделаю, Андрей Петрович.

Я посмотрел в окно. На дворе, где еще час назад висело напряжение, теперь кипела жизнь. Ванька что-то жарко доказывал группе парней, размахивая руками и изображая работу поршня.

Люди перестали бояться чудовищ. Они захотели стать их укротителями.

Следующим утром в кузницу, которую мы переоборудовали под учебный класс, набилось человек тридцать. Стояли плотно, как сельди в бочке. Запах пота, дегтя и табака стоял густой.

Я вошел с Архипом. У кузнеца в руках была разобранная золотниковая коробка — та самая, что управляла паром.

— Мужики, — начал я, — первое, что вы должны понять: машина — это не чудо и не дьявольщина. Это просто железо, которое собрано умно. И если вы поймете, как оно собрано, вы сможете им управлять.

Я взял у Архипа золотник.

— Вот это — золотник. Он открывает и закрывает дырки, через которые пар заходит в цилиндр. Туда-сюда, туда-сюда. Поршень толкает. Понятно?

Мужики кивали, но в глазах была каша.

— Архип, покажи.

Кузнец взял золотник, вставил его в коробку и начал двигать руками, изображая работу машины.

— Вот пар идет слева. Толкает поршень вправо. Золотник сдвинулся — теперь пар справа. Толкает поршень влево. Туда-сюда, туда-сюда. Постоянно.

— А если застрянет? — спросил Прохор.

— Если застрянет, — ответил я, — машина встанет. Или рванет. Поэтому ваша задача — следить, чтоб не застряло. Смазывать, чистить, проверять.

Я достал масленку.

— Вот это — ваш лучший друг. Машина любит смазку больше, чем мужик водку. Без смазки она сгорит за час. Со смазкой — будет работать годы.

Первое занятие длилось три часа. Я показывал детали, объяснял, как они работают, заставлял мужиков трогать, крутить, запоминать. Архип дополнял, демонстрируя на примерах из кузнечного дела, что было им понятнее.

— Видите молот? — говорил он. — Вот он бьет — тах! Сила идет вниз. А откуда сила? От руки. А теперь представьте: молот бьет не от руки, а от пара. Сильнее, быстрее, без устали. Вот и вся разница.

К концу занятия головы у мужиков дымились, но интерес не угас. Наоборот.

— Андрей Петрович, — подошел один из парней после занятия. — А когда мы на настоящей машине учиться будем?

— Завтра. Завтра пойдешь к котлу и будешь под присмотром Архипа растапливать. А послезавтра — сам.

Парень просиял.

Через неделю первая группа «механиков» уже могла самостоятельно запускать машину. Не идеально, но без катастроф. Сенька был лучшим кочегаром — у него был чуть ли не музыкальный слух на огонь, он чувствовал, когда подкинуть угля, когда прикрыть поддувало.

Прохор, к моему удивлению, оказался прирожденным слесарем. Руки у него были золотые — мог почувствовать, где болт затянут слабо, где прокладка продавлена.

— Андрей Петрович, — сказал он мне однажды, стоя у машины и вытирая масло с рук. — Я вот думаю… А ежели вторую такую сделать? Для «Каменного»?

— Уже делаем, Прохор. Архип уже форму готовит.

— Так я бы тоже хотел… поучаствовать. Литье это дело интересное.

Я усмехнулся.

— Хочешь литейщиком стать?

— А что? — он пожал плечами. — Железо лить — оно ж как… как творить. Не просто лопатой махать.

— Тогда иди к Архипу. Скажи, что я разрешил. Будешь подмастерьем.

Прохор кивнул и пошел, широко улыбаясь.

Курсы пошли так хорошо, что через две недели я запустил вторую группу. Уже для «Каменного» и «Виширского». Приезжали люди оттуда, учились неделю, а потом возвращались, чтобы готовить свои прииски к установке машин.

Страх перед машинами испарился. Теперь мужики не шарахались от паровых монстров, а с интересом рассматривали, обсуждали, предлагали улучшения.

— Андрей Петрович, а чего бы нам тут заслонку не поставить? — спрашивал один.

— А можно ли шкив больше сделать, чтоб медленнее крутило? — интересовался другой.

Я поощрял эти вопросы. Это значило, что люди думают. А думающий человек — это не раб, а партнер.

Однажды вечером, когда я сидел в конторе и проверял расчеты на новую машину, зашел Семен.

— Андрей Петрович, можно?

— Входи, Семен. Чай будешь?

— Не откажусь.

Мы сидели молча, попивая горячий чай из кружек. Семен смотрел в окно, где виднелась труба работающей машины, из которой поднимался ровный дым.

— Знаете, Андрей Петрович, — начал он медленно, — я сначала тоже боялся. Думал, что вы нас выкинете, как только машины поставите.

— Знаю, Семен.

— А теперь вот… — он покрутил кружку в руках. — Теперь я понимаю. Машина — она как лошадь. Хорошая лошадь много работы делает. Но ей нужен хозяин. Умный хозяин. Который её кормит, чистит, следит. Без хозяина она дичает или дохнет.

— Верно мыслишь, — кивнул я.

— И еще я понял, — продолжал он, — что вы не барин обычный. Вы… вы как мастер. Который учит. Который хочет, чтоб мы сами всё умели.

Он поднял на меня глаза.

— Спасибо вам, Андрей Петрович. За то, что не выгнали. За то, что научили. Я теперь сыну своему скажу: учись, Ванька, учись. Чтоб не лопатой всю жизнь махать, а головой работать.

Я почувствовал комок в горле. Эти слова значили больше, чем любая прибыль.

— Учи, Семен. И сам учись. Машины — это только начало.

Он допил чай, поклонился и вышел. Я остался один, глядя на догорающую лампу.

Мы прошли первый барьер. Страх сменился надеждой. Теперь мне оставалось не подвести эту надежду. Дать людям то, что обещал — работу, знания, достаток.

И машины нам в этом помогут.