Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3

Глава 7

Идея школы пришла ко мне давно. С тех пор, как я осознал, что застрял здесь всерьёз и надолго. Но между «было бы неплохо» и «делаю» всегда пролегает пропасть из сотни причин отложить это на потом. То золото мыть надо было, то с Рябовым воевать, то насосы проектировать, то руду искать. Всегда находилось что-то более срочное, более жизненно важное.

Переломным моментом стал случай с Михеем.

Я сидел у его постели, меняя повязки, и смотрел, как он морщится от боли, стискивая зубы, чтобы не застонать. Крепкий, здоровенный мужик. И вот лежит, беспомощный, потому что машина, моя машина, чуть его не сожрала. Да, он спас мальчишку. Да, это был его выбор, героический поступок. Но ведь если подумать глубже…

Тот пацан, Васька, семи лет от роду, увивался возле насоса не потому, что был дурачком. Дети любопытны — это нормально. Но его никто не научил, что машины опасны. Что к движущимся механизмам нельзя подходить близко. Его отец, работяга неграмотный, сам этого не понимал. Для него машина — это что-то вроде чуда, которое делает барин. Непонятное, но полезное.

А ведь если бы тот мальчишка умел читать? Если бы я повесил табличку: «Опасно! Не подходить!» — он бы прочитал и не полез. Если бы его учили в школе, рассказывали про механизмы, про безопасность, про элементарную логику — он бы понял, что вращающаяся цепь может затянуть.

И дело не только в безопасности.

Я вспоминал, как объяснял Архипу про редукцию, про передаточные числа, про силу и скорость. Сколько времени ушло на то, чтобы он хоть что-то понял! А всё почему? Потому что базовых знаний нет. Ни физики, ни математики. Даже представления о том, что мир подчиняется законам, которые можно понять и использовать.

Семён, Ванька, Петруха, Михей — все мои бригадиры были толковыми мужиками. Но грамотными? Еле-еле. Степан их азбуке учил, они научились подписи ставить и цифры складывать. А читать? Читать они могли разве что по слогам, мучительно медленно. О том, чтобы они сами что-то изучили по книге — речи не шло.

А мне нужны были не просто здоровые спины с лопатами. Мне нужны были инженеры, техники, мастера. Люди, которые смогут не просто выполнять мои указания, а сами придумывать, улучшать, развивать.

И откуда их взять? Из столицы выписывать? Дорого, ненадёжно, да и не поедут они в глушь добровольно. Значит, нужно растить своих. С нуля. С детства.

Вот тогда я и принял окончательное решение. Школа. Не для галочки, не для красивого слова. А настоящая, работающая школа, где детей рабочих будут учить грамоте, счёту, основам того, что в будущем назовут естественными науками.

Это инвестиция. Долгосрочная, окупаемость через годы. Но без неё моя империя упрётся в потолок. Можно построить хоть сто заводов, но если некому ими управлять разумно — всё развалится.

Первым делом я позвал Степана. Он, как всегда, явился с папкой под мышкой и в вычищенном сюртуке.

— Садись, Степан Михайлович. Разговор серьёзный.

Он сел, положив папку на колени, и вопросительно посмотрел на меня поверх пенсне.

— Слушаю вас, Андрей Петрович.

— Возвращаюсь к нашему разговору. Школа нужна, — сказал я без прелюдий. — Для детей. Здесь, на приисках. Ты, перед тем как Михея помяло, как раз собирался за дьячком каким-то ехать да по деревням близлежащим слух пустить, что у нас на приисках детей обучать будут.

— Помню, Андрей Петрович. Как не помнить. Да только вот думаю я — зачем все это? Это же лишние траты, лишнее время на всё это…

— Степан, ты умный человек. Скажи честно: сколько времени ты потратил на то, чтобы научить Семёна и остальных хотя бы подписи ставить?

Он задумался.

— Месяца три, наверное. Может, четыре. Они туго схватывали.

— А если бы их учили с детства? С семи лет, как положено? Сколько бы времени заняло?

— Ну… В приходской школе за два года и читать, и писать учат.

— Вот! А теперь представь: эти дети вырастают. Им пятнадцать, шестнадцать лет. Они грамотные, умеют считать, читать чертежи. Я ставлю их не в забой, а помощниками к Архипу, к бригадирам, к тебе в контору. Они быстро учатся, потому что база есть. Через пять лет у меня целая команда квалифицированных работников, которые выросли здесь, преданны мне, знают дело изнутри. Понимаешь?

Степан медленно надел пенсне обратно. Глаза за стёклами сузились — он считал.

— Инвестиция в кадры, — произнёс он наконец. — Долгосрочная.

— Так и есть. Плюс ещё один момент. Грамотный рабочий меньше калечится. Он может прочитать предупреждение, понять инструкцию. Он не сунется туда, куда не надо, потому что ему объяснили почему это опасно, а не просто приказали. Это экономия на медицине, на простоях, на похоронах.

Степан кивнул, уже записывая что-то в своём блокноте.

— Разумно. Очень разумно. Но, Андрей Петрович, это потребует ресурсов. Учителей нужно найти, платить им. Помещения построить или выделить. Учебники, бумагу, перья закупить. Это всё деньги.

— Деньги у нас есть, Степан. Золото для того и нужно, чтобы вкладывать его в то, что принесёт прибыль потом. Вот это и будет такой вклад.

Он дописал последнюю строчку и посмотрел на меня.

— Сколько детей вы планируете учить?

Я задумался. На всех четырёх приисках и в самом лагере работало сейчас больше трёхсот человек. Семейных среди них — примерно половина. У семейных, в среднем, по двое-трое детей. Значит, детей школьного возраста — от семи до двенадцати — должно быть человек пятьдесят, может, шестьдесят.

— Начнём с пятидесяти, — сказал я. — Если пойдёт — расширим.

— Пятьдесят детей… — Степан что-то считал в уме. — Нужно минимум два учителя. Лучше три, чтобы делить по возрастам. Помещение большое, светлое. Парты, доски. Учебники, тетради. Плюс питание — детей надо кормить, иначе родители не отпустят.

— Кормить будем, — кивнул я. — За счёт артели. Горячий обед. Это тоже вклад. Сытые дети лучше учатся.

Степан посмотрел на меня с каким-то странным выражением — смесью уважения и лёгкого недоумения.

— Вы, Андрей Петрович… Вы не такой, как другие промышленники. Они бы скорее кнутом работников гоняли, чем школы для их детей открывали.

— Они дураки, Степан. Недальновидные дураки. Кнутом ты заставишь копать. Но думать, изобретать, улучшать — кнутом не заставишь. Для этого нужны мозги. А мозги надо растить.

Он усмехнулся.

— Не поспоришь. Хорошо, Андрей Петрович. Я займусь поиском учителей. Найду. В городе полно обедневших дьячков и студентов, которые за хорошую плату готовы хоть к чёрту на рога поехать. Тем более, что один уже есть на примете, я говорил вам о нем.

— Ищи толковых. Не пьяниц и не дураков. Тех, кто действительно учить умеет, а не просто розгой махать.

— Постараюсь.

— И ещё. Свяжись с отцом Пименом. Пусть он Закон Божий преподаёт. Это успокоит родителей — увидят, что дело богоугодное, не бесовщина какая-то.

Степан записал.

— Отец Пимен — хороший выбор. Он вас уважает. Согласится.

— Тогда действуй. Время не ждёт. Хочу к осени первые занятия начать.

Степан поднялся, забирая свою папку.

— К осени успеем, Андрей Петрович. Обещаю.

Он вышел, а я остался сидеть, глядя в окно. За стеклом виднелись бараки, дымы из труб, снующие фигуры рабочих. Где-то там, среди них, бегали дети — грязные, оборванные, предоставленные сами себе. Скоро они сядут за парты. Будут учить буквы, цифры, молитвы. И через десять лет, может, кто-то из них станет инженером, кто-то — учителем для следующего поколения, кто-то — управляющим.

Это было правильно. Я это чувствовал.

Следующим вопросом было убедить родителей. И вот тут я понимал, что будет сложно.

Перед разговором с народом я решил заручиться поддержкой того, чьё мнение имело вес. Игнат был не просто моей правой рукой — он был голосом здравого смысла, мостом между мной и простыми работягами. Если он сомневается, значит, и остальные засомневаются.

— Андрей Петрович, ты это серьезно? — Игнат сидел напротив меня в конторе, крутя в руках глиняную кружку. В его взгляде читалось искреннее непонимание. — Мы когда в прошлый раз собирались со Степаном ехать, я не шибко верил то в эту затею, думал, ты уже передумал… Грамоте учить? Их?

Он кивнул в сторону окна, где суетились рабочие.

— Их детей, Игнат. Их детей.

— Да на кой-ляд им это сдалось? — Игнат стукнул кружкой по столу, расплескав квас. — Мужик должен уметь топор в руках держать, кайлом махать, лошадь запрячь. А буквы… Это барская забава. Вы их только испортите. Зазнаются, работать руками не захотят. Будут нос воротить от навоза.

— А мне и не нужно, чтобы они навоз всю жизнь месили, — жестко ответил я. — Мне нужны мастера. Мне нужны люди, которые смогут прочитать чертеж и не перепутать сажени с вершками. Мне нужны учетчики, которые не будут воровать просто потому, что не умеют считать и думают, что их не поймают. Мне нужны механики для паровых машин, которые мы скоро поставим. Ты понимаешь, Игнат? Будущее — оно не за мускулами. Оно за головой.

Игнат помолчал, хмуря брови.

— Оно-то, может, и так, командир. Ты голова, тебе виднее. Только вот мужики не поймут. Не отдадут детей.

— Отдадут, — усмехнулся я. — У меня есть аргумент, против которого ни один мужик не устоит.

— Какой? Кнутом загонишь?

— Нет, Игнат. Рублем.

Крестьяне и рабочие в этом мире относились к грамоте настороженно. Для большинства из них книжная учёность была чем-то барским, ненужным, даже опасным. «Много будешь знать — скоро состаришься», — говорили они. Дети для них — рабочие руки. Пускай маленькие, но руки. Мальчишка в семь лет уже мог воду носить, дрова колоть, за скотиной смотреть. Девчонка — помогать матери по хозяйству. А тут барин хочет их в школу загнать, вместо того чтобы пользу приносили.

Я созвал общее собрание. Велел Игнату обойти все прииски и сказать: кто имеет детей от семи до двенадцати лет — явиться в конторе на следующий день. Обязательно.

Они пришли неохотно, хмурые, настороженные. Человек сорок, может, пятьдесят. Мужики и бабы, кто в чём — кто в латаных рубахах, кто в потёртых сарафанах. Стояли кучками, переговаривались вполголоса, бросали на меня косые взгляды.

Я вышел на крыльцо конторы, чтобы всех было видно и слышно. Игнат встал рядом, скрестив руки на груди — молчаливая поддержка и напоминание, что я здесь хозяин.

— Слушайте сюда! — начал я громко. — Собрал вас по важному делу. Решил я открыть школу. Для ваших детей.

Толпа зашевелилась. Послышались удивлённые возгласы, кто-то хмыкнул недоверчиво.

— Школу? — переспросил один из мужиков, здоровенный детина с рыжей бородой. — Это ещё зачем?

— Затем, чтобы дети ваши грамоте обучались. Читать, писать, считать. Закону Божьему. Чтобы людьми становились толковыми, а не скотами безграмотными.

Рыжий нахмурился ещё сильнее.

— Нам грамота ни к чему, Андрей Петрович. Мы и так живём. Отцы наши не учены были, и мы выросли. Дети наши тоже проживут.

Послышался одобрительный гул.

Я ожидал этого.

— Проживут, — согласился я. — Как вы. В бараке, на казённых харчах, без копейки за душой. А хотите, чтобы они жили лучше?

Рыжий замолчал, сопя.

— Слушайте, что скажу, — продолжил я. — Кто у меня больше получает? Простой землекоп или бригадир?

— Бригадир, — буркнул кто-то из толпы.

— Правильно. А почему? Потому что бригадир не просто лопатой машет. Он людей организует, отчёты ведёт, за работой следит. А для этого грамота нужна. Семён, Михей, Фёдор — они потому и бригадиры, что голова на плечах есть и хоть немного читать-писать умеют.

Я обвёл толпу взглядом.

— Ваши дети пойдут в школу. Научатся грамоте. К пятнадцати годам они будут читать, писать, считать. Я их не в забой отправлю, а к мастерам. К Архипу в подмастерья, к Степану в контору, к бригадирам в помощники. Они будут получать не рубль в месяц, как землекоп, а три, пять. Может, и больше, если головастые окажутся.

Это их зацепило. Я видел, как загорелись глаза у некоторых. Деньги — аргумент, который понятен всем.

— А если не пойдут в школу? — спросила одна из баб, худая, с впалыми щеками. — Если мы их дома оставим?

Я посмотрел на неё холодно.

— Если не пойдут — вырастут такими же, как вы. Безграмотными. Будут пахать до седых волос за гроши. И их дети — тоже. И внуки. Хотите так?

Она опустила глаза.

— Не хотим, Андрей Петрович. Только… боязно как-то. Книжная учёность — она не для нас. Это барам надобно, а мы люди простые.

— Были простые, — поправил я. — А теперь у вас есть шанс стать не такими простыми. Я даю вам этот шанс. Бесплатно. Более того — дети в школе будут получать горячий обед. За мой счёт.

Толпа загудела. Горячий обед — это серьёзно. Многие семьи еле сводили концы с концами, экономили на всём. Лишний рот накормить — проблема. А тут кормить будут, да ещё и учить.

— И ещё, — добавил я, повышая голос. — Пока дети учатся, я буду платить семье. Не много, но буду. Пять копеек в день на ребёнка. Это полтора рубля в месяц. Считайте, что ребёнок работает — только не лопатой, а головой.

Это был козырь. Я знал, что деньги решат дело. Крестьянин и рабочий — он прагматик. Ему нужна выгода, ощутимая, в рублях и копейках. И я ему эту выгоду давал.

Рыжий бородач почесал затылок.

— Пять копеек в день, говоришь? И обед? И потом работу хорошую обещаешь?

— Обещаю. И выполню. Я когда обещаю — всегда выполняю. Вы это знаете.

Он кивнул медленно. Остальные тоже закивали. Моя репутация работала на меня. За год они убедились: Воронов слово держит.

— А учителя кто будут? — спросил кто-то. — Не басурманы какие?

— Учителя будут свои, православные. Степан Михайлович найдёт. Плюс отец Пимен сам Закону Божьему учить будет. Батюшка! Чем не порядок?

При упоминании отца Пимена атмосфера разрядилась окончательно. Священник был авторитетом. Если он участвует — значит, дело чистое, не бесовское.

— Ну, коли батюшка… — пробормотала одна из баб. — Может, и правда оно к лучшему.

— К лучшему, — подтвердил я. — Поверьте мне. Через десять лет вы мне спасибо скажете, когда дети ваши приличную работу получат и деньги домой приносить начнут.

Я сделал паузу, потом добавил жёстче:

— Но слушайте сюда. Это не просьба. Это моё решение. Все дети от семи до двенадцати лет идут в школу. Обязательно. Кто откажется — тому долю понижу. На десятую часть. Потому что я вкладываю деньги в ваших детей, в будущее артели. А кто против будущего — тот против меня. Понятно?

Толпа притихла. Угроза была ясна. Никто не хотел терять даже десятой части заработка.

— Понятно, Андрей Петрович, — пробурчал рыжий. — Коли так… пущай учатся.

Остальные закивали, хоть и неохотно.

— Вот и славно, — я смягчил тон. — Дети ваши будут учиться. Жить будут лучше. Вы сами увидите. А теперь расходитесь. Завтра Степан Михайлович обойдёт бараки, переписывать детей будет. Всех, кому от семи до двенадцати. Чтобы никто не скрывался.

Они разошлись, переговариваясь. Настроение было смешанное — кто-то явно одобрял, кто-то ворчал, но открыто возражать никто не рискнул.

Игнат, стоявший рядом, усмехнулся.

— Кнутом и пряником, командир. Классика.

— А как ещё? — пожал я плечами. — Добром их не убедишь. Им нужна выгода. Я её дал. Теперь дело за малым — школу построить и учителей найти.

— Думаешь, выгорит?

— Выгорит, Игнат. Обязательно выгорит. Потому что это нужно. Мне, им, всем нам.