Мёртвые души 9. Земля

Глава 23

Первые минуты шли так, как всегда идут первые минуты на подобных собраниях: обмен любезностями, осторожные намёки, попытки нащупать, кто сегодня слабее. И всё это — поверх одной мысли, которую они старались не показывать.

Империя лишилась «императора».

Дважды.

И теперь всем стало внезапно интересно, кто будет следующим.

Один из глав родов — сухой мужчина с лицом человека, который привык говорить правильные слова, — поднялся и с той же правильной интонацией произнёс:

— Прежде чем мы начнём… следует уточнить один момент. Это собрание глав родов Новой Империи. — Он повернул голову в мою сторону, но взглядом меня не зацепил. Смотрел чуть мимо. — Не хотелось бы нарушать традиции присутствием… посторонних.

«Посторонних». Хорошее слово. Тёплое. Безопасное. Им можно назвать кого угодно, не называя настоящей причины.

В зале не стало громче. Никто не поддержал. И никто не возразил. Они ждали, чем закончится. Ждали, как всегда.

Я не ответил сразу. Просто посмотрел на него — спокойно, без угрозы. Пусть сам услышит тишину между нами.

— Если тебя успокоит, — сказал я, — я не пришёл за креслом. И не пришёл за титулом. Я пришёл закрыть войну.

Слова были простые, но эффект заметный. Потому что «закрыть войну» — это не то, что обычно говорят на советах. На советах говорят: «урегулировать», «обсудить», «пересмотреть». А я сказал по-человечески.

Мужчина чуть кивнул, будто принял это как компромисс. И сел. Он сделал свою попытку. Теперь мог потом говорить: «я возражал».

И тогда поднялась Марфа Васильевна.

Она не встала резко. Она просто поднялась так, что зал сам замолчал. Без команд. Без угроз. Вот что такое власть, когда она настоящая: людям не нужно объяснять, что надо молчать. Они молчат сами.

— У нас нет времени на ваши привычные танцы, — сказала она. Голос у неё был не громкий. Просто такой, что его слышно даже тем, кто притворяется глухим. — Империя лишилась власти. Вчера — по факту. Сегодня — юридически. Завтра, если мы продолжим играть в титулы, она лишится и городов.

Она обвела взглядом зал — и взглядом этим можно было прибить к стене.

— Первый император… Романовский… недееспособен.

Слова упали, как камень в воду. В зале кто-то шевельнулся, кто-то поправил рукав, кто-то вдохнул слишком глубоко. Вопросов не задали — потому что боялись услышать ответ.

— Чернов, — продолжила Марфа, — мёртв.

Вот тут уже послышался шум. Не голоса — дыхание. Кто-то пробормотал что-то, кто-то перекрестился по старой привычке. Кто-то сделал вид, что это его не касается, но я видел, как у него дрогнули пальцы.

— Следовательно, — Марфа сделала паузу, — мы выбираем нового правителя.

И вот тут они ожили.

Они начали говорить одновременно, будто их держали на поводке, а поводок отпустили.

— Мой род держал границы…

— У нас армия…

— Мы строили дороги…

— Мы всегда были опорой…

— По праву старшинства…

— По праву силы…

— По праву крови…

И всё это — в один голос. Без смысла. Слишком быстро. Слишком жадно.

Я молча наблюдал и чувствовал, как у меня внутри поднимается усталость. Не от шума. От того, насколько это жалко.

Марфа выдержала ровно столько, сколько нужно, чтобы показать всем: она дала им шанс. И потом рявкнула так, что даже стены отозвались:

— А ну заткнулись все! Устроили тут базар!

Тишина упала мгновенно. Словно кто-то выключил звук. Вот это мне понравилось. Не её грубость — результат.

Марфа шагнула вперёд, опёрлась ладонями о край стола и наклонилась.

— Где были ваши амбиции, когда Чернов захватывал власть?! — спросила она.

И снова тишина. Но уже не удобная. Неловкая.

Кто-то попытался открыть рот, потом закрыл. Кто-то пробормотал:

— Обстоятельства…

— Мы не знали…

— У нас не было возможности…

Марфа кивнула, будто услышала.

— Вы проявили характер, когда приняли нового императора и его правила, — сказала она. — И не потому, что он был достоин. А потому, что вы его боялись.

Она ударила ладонью по столу — не сильно, но достаточно, чтобы звук разошёлся.

— Как может трус править империей? Куда придёт народ, которым управляет трус?!

Кто-то дёрнулся на слове «трус», будто его ударили по лицу. И это было правильно. Потому что Марфа говорила не про одного Чернова. Она говорила про весь зал.

Один из глав родов — молодой, гладкий, с лицом человека, которому всю жизнь открывали двери — не выдержал. Он повернулся ко мне и произнёс, тщательно подбирая тон:

— Для чего нас здесь собрали тогда, если кандидат в императоры всего один?

И в этом «всего один» было всё. И страх. И попытка переложить ответственность. И попытка сделать меня тем, кого можно потом обвинить.

Марфа даже не посмотрела на него.

— Кандидат не один, — сказала она. — Я выдвигаю свою кандидатуру.

Зал замер.

— А Игорь, — продолжила Марфа, и тут уже посмотрела на меня, — здесь в роли независимого наблюдателя. Его город станет союзником империи. И это будет союз. Не вассалитет. Не подчинение. Союз.

Слово «союз» зашевелилось в зале. Оно звучало хорошо, но опасно. Потому что союз означает равных. А они привыкли к пирамиде.

Я поднял руку — не чтобы просить слово. Чтобы обозначить границу.

— Я подтверждаю одно, — сказал я. — Мне не нужен трон. Мне не нужна ваша корона. Мне нужен порядок, который не рушится от одного ублюдка с амбициями.

Кто-то вздрогнул от «ублюдка». А кто-то, наоборот, будто выдохнул. Потому что услышал правду, а не слова.

И вот тут начались настоящие торги.

Не крики. Уже нет. Торги — тихие, ядовитые.

— Если Марфа станет… — кто-то осторожно начал, — какие гарантии будут у родов?

— Как распределится армия?

— Кто возьмёт на себя ответственность за столицу?

— Кто будет контролировать суд?

— Как будет устроен совет?

Вопросы были умные. И под каждым вопросом лежало другое: «как нам не проиграть в новой системе?»

Марфа отвечала жёстко. Не обещала золотые горы. Не улыбалась. Она говорила так, как говорят люди, которые действительно собираются работать:

— Совет будет. Но совет не будет заменять трон.

— Армия будет общей. И тех, кто попытается играть в частные войска, я буду давить первой.

— Суд будет. И за предательство будет один приговор.

Зал шумел, но уже иначе. Они начали понимать, что эта женщина не будет торговаться за каждую их улыбку.

Я смотрел и отмечал: кто из них в этот момент мысленно переобувается, кто ищет лазейку, а кто просто хочет выжить.

Голосование было не красивым. Никаких пафосных клятв на клинке и крови. Просто решение, которое все приняли, потому что другого решения не было.

Марфа получила большинство.

Часть — по расчёту. Часть — из страха. Часть — потому что, как ни странно, им хотелось хоть раз увидеть на троне человека, который не врёт.

Когда последние слова прозвучали и собрание стало расходиться, зал снова наполнился шорохом. Люди уходили быстро. Слишком быстро для тех, кто только что «выбрал правителя». Они не праздновали. Они думали, как жить дальше в новой реальности.

Я вышел вслед за Марфой. Уже в коридоре, где стены не слушали, она остановилась и сказала, глядя не на меня, а куда-то в сторону:

— Вот видишь, с кем приходится иметь дело?

Я усмехнулся уголком рта.

— Политика — дело грязное.

— Грязное, — согласилась она. — Но ты, похоже, умеешь вымывать грязь огнём.

— Иногда, — ответил я. — Только потом остаётся запах.

Марфа хмыкнула, и в этом хмыканье было больше усталости, чем силы.

— Ты точно не хочешь на трон?

Я посмотрел на неё.

— Я только что выжил в войне, которую не начинал. Не заставляй меня выживать ещё и в ваших дворцовых играх.

Она кивнула, будто и не ждала другого.

И мы пошли дальше — каждый со своей частью ответственности.

Я знал одно: Чернов умер. Но его привычки — нет. Империя только что сменила лицо. Но внутри она осталась прежней. И если Марфа не удержит её в руках, через месяц здесь снова будет «базар». И снова будет кто-то, кто решит, что сила — это право.

Только теперь у меня было меньше желания вмешиваться.

И больше понимания, что без этого вмешательства всё снова рухнет.

Я посмотрел на Ростовское небо — серое, ровное, как пустая бумага.

И подумал: ладно, Игорь. Дальше будет интереснее. И грязнее.

Я вышел из Ростова пешком.

Не потому, что не было вариантов быстрее.

И не потому, что хотел произвести впечатление.

Просто так было правильно.

Телепорт — это рывок. Машина — это путь с оглядкой.

А мне сейчас нужно было не перемещение. Мне нужно было идти.

За спиной остались стены. Камень. Люди. Порядок — пусть даже хрупкий, временный, собранный из компромиссов и страха.

Я не оборачивался. Не из гордости — из осторожности. Знал: если посмотрю, если поймаю чей-то взгляд, появится желание сказать лишнее.

Прощания — опасная вещь.

Они создают обещания.

А я не был уверен, что смогу их выполнить.

Я чувствовал взгляды спиной.

Марина — с её тихой, почти физической тревогой. Она не звала, не останавливала. Просто стояла и смотрела, как смотрят на человека, который делает единственно возможный шаг, даже если он неправильный.

Нина — иначе. У неё не было страха. Был расчёт. Понимание. И очень тонкое, почти незаметное сожаление. Она знала, что такие походы не заканчиваются «потом поговорим».

И ещё — люди.

Те, кто видел слишком много, чтобы питать иллюзии.

Те, кто понимал: если я и вернусь, то не обязательно тем же самым.

Я не прощался.

Не обещал.

Я просто шёл.

За городом дороги начали исчезать быстро. Сначала они стали неровными, потом — условными, а потом просто растворились в земле, как будто мир решил, что дальше они не нужны.

Порталы встречались всё чаще. Малые, нестабильные, полуразвалившиеся. Некоторые плевались энергией, другие — просто висели в воздухе, как раны, которые никто не удосужился зашить.

Я обходил их, не из осторожности — из брезгливости. Такие места всегда тянут внимание. А внимание — это последнее, что мне сейчас было нужно.

Монстры стали другими.

Не сильнее — хуже.

Грязнее. Злее. Голоднее.

Раньше они нападали из инстинкта. Сейчас — с ненавистью. Слишком личной для существ, которые должны быть просто хищниками.

Я ловил себя на мысли, что мир за пределами городов постепенно перестаёт быть фоном. Он смотрит. Он реагирует.

И где-то между очередным выжженным оврагом и искривлённым пространственным разломом мысль оформилась окончательно:

Города — это иллюзия порядка.

Здесь начинается реальность.

Я сделал ещё несколько шагов — и ощутил это.

Сначала — как зуд.

Потом — как давление.

Потом — как присутствие.

Не взгляд. Не прицел.

Внимание.

Слабое. Скользкое. Проверяющее.

Кто-то отметил меня. Не как добычу. Как фактор.

Я остановился.

И впервые с момента выхода из Ростова понял — я больше не один.

Пространство не рухнуло.

Оно схлопнулось.

Не визуально — ощущением. Как если бы мир внезапно стал меньше, плотнее, ближе к коже. Я почувствовал десятки энергетических точек одновременно. Не вспышки. Не рывки. Стабильные, сдержанные источники силы.

Это были не звери.

И не демоны.

Разумные.

Я стоял в центре. Это стало ясно сразу — не потому, что они выстроились идеально, а потому что выходов больше не было. Порталы вокруг заглушили. Не разрушили — аккуратно перекрыли, как закрывают окна перед бурей.

Умно.

Я медленно осмотрелся.

Люди. И те, кто когда-то ими были.

Искажённые тела, неправильные пропорции, следы вмешательства — шрамы ритуалов, вшитые кристаллы, изменённые каналы энергии. Некоторые держались прямо, уверенно. Другие — чуть согбенно, будто их собственная сила постоянно пыталась их разорвать.

Эксперименты. Контракты. Сделки.

Не один путь — целый клубок отчаяния и жадности.

По одиночке они были слабее меня. Я чувствовал это ясно, без иллюзий.

Но вместе…

Вместе — это была проблема.

Не стена. Не волна.

Стая.

Из полутени вышел главный. Не самый сильный — самый уверенный. Он двигался так, будто это место принадлежало ему. Будто он здесь не рисковал.

— И чего аристократы забыли в наших краях? — спросил он, с ленивым интересом, как будто мы столкнулись на рынке, а не посреди ничейных земель.

Я не стал менять позу. Не стал усиливать голос.

Ответил честно.

— Мимо иду.

Он усмехнулся. Широко, хищно.

Окинул меня взглядом, задержался на доспехе, на клинке, на якоре, который я уже не прятал.

— Это же отлично, — сказал он. — Тогда плати пошлину и иди дальше. Думаю, хватит всего, что у тебя есть. Трусы можешь оставить себе.

Смех прокатился по кругу — разный, надломленный, слишком громкий. Смех тех, кто давно перестал верить, что мир может быть справедливым.

Я вздохнул.

— Заманчиво, — сказал я. — Но я, пожалуй, откажусь.

Главарь ждал этого. Я видел — он надеялся.

Его улыбка стала уже. Глаза блеснули.

— Я так и думал, — сказал он мягко. И поднял руку. — Взять его.

Круг начал сжиматься.

И вот теперь —

вот теперь это стало по-настоящему интересно.

Они двинулись сразу, без крика, без построения — как стая, которая слишком долго мечтала о добыче и наконец получила повод сорваться с цепи.

Слева — тяжёлые, с щитами и короткими копьями, чтобы вжать меня в землю. Справа — быстрые, с клинками и кривыми улыбками. Сзади — маги, которые не собирались подходить близко, потому что близко я ломаю планы.

Первый удар пришёл не металлом.

Воздух на мгновение стал густым, будто кто-то плеснул в пространство масло. Плечи придавило вниз, колени захотели согнуться. Чужое плетение из непонятной школы: давило ровно настолько, чтобы ты начал тратить силы на удержание себя.

Я не дал им удовольствия увидеть, как меня ведёт.

Чуть сместился, шаг вбок — и давление соскользнуло. Якорь внутри ударил один раз, коротко, как напоминание: стой ровно. Доспех ответил тихим светом по внутренней кромке — не вспышкой, а тонкой плёнкой.

А потом пришло железо.

Копья — сразу три — попытались взять меня в «вилку», щиты сдвинулись, чтобы зажать. Слишком грубо. Слишком уверенно, что число решает.

Я встретил первый выпад клинком, не силой — углом. Чужой металл соскользнул, ушёл в землю. Второй копейщик получил по древку — коротким ударом, и его оружие треснуло, будто было сухим. Третий попытался ударить в корпус — и вот тут доспех щёлкнул по-настоящему: удар погас, как если бы кто-то стёр его ластиком.

Я не пошёл вперёд.

Не сразу.

Стая хочет, чтобы ты двигался, чтобы разорвал дистанции, чтобы открыл спину. Я остался на месте, делая минимум. Повернулся плечом, шаг — полшага — и ещё один. Не танец. Экономия.

Рядом свистнуло.

Тонкая, почти невидимая нить — как леска — попыталась обвязать запястье. Это было опаснее копий: не убить, а обездвижить. Я дёрнул рукой — и нить упёрлась в клинок, как в стекло. Леска вспыхнула и рассыпалась искрами.

Сзади кто-то выдохнул раздражённо. Значит, маг поддержки.

Значит, уже есть цель.

Я специально дал «быстрым» приблизиться. Пусть думают, что нашли окно. Трое рванули ко мне синхронно — один низко, в ноги, второй по корпусу, третий — в шею. Нормальная схема, если противник медленнее.

Я не был медленнее.

Скорее спокойнее.

Клинок сделал два коротких движения. Не взмаха — щелчка. Первый сбил траекторию удара в ноги, второй — разорвал связку между двумя нападающими, так что они врезались друг в друга. Третий, который шёл в шею, вдруг понял, что идёт один.

Он понял слишком поздно.

Я не стал разворачивать это в «красивую» сцену. Один шаг внутрь — и всё закончилось. Быстро. Тихо. Без лишнего.

Стая на секунду споткнулась.

Всегда так: первый, кто падает слишком легко, ломает уверенность сильнее, чем десять обычных потерь.

Но они не были трусами.

Они были настырными.

Новая волна пошла шире. Кто-то поднял руки — и земля подо мной попыталась превратиться в вязкую кашу, схватить сапоги. Я почувствовал, как грунт тянет вниз, как будто кто-то обвил ноги мокрыми руками. Сверху — сразу же — удар воздухом, чтобы сорвать равновесие. Умнее. Уже работа связки.

Я поднял клинок вертикально, как столб. Доспех ещё раз налился светом — и в тот же миг я сделал рывок, не вперёд, а вверх, коротким толчком усиления. Не прыжок на два этажа — достаточно, чтобы ноги вышли из захвата на долю секунды.

Этого хватило.

Я приземлился чуть левее, на полшага, и вязкий грунт схлопнулся там, где меня уже не было. Воздух ударил в пустоту.

— Плохо, — сказал я вслух. Не им — себе. — Работаете лучше, чем выглядите.