Мёртвые души 9. Земля

Глава 16

Армия появилась не как буря, а как прилив.

Сначала дозоры докладывали сухо: «движение на дальних подступах», «пыль по горизонту», «идут широким фронтом». Потом это стало видно и без докладов — темная линия на серой земле, которая с каждой минутой утолщалась, обрастала деталями и превращалась в реальность.

Они шли без спешки. Не бежали, не рвались, не пытались напугать криками. Просто шли, как люди, которые уверены, что всё равно придут — и всё равно возьмут. И от этой уверенности в животе поднимался холод.

Я видел армии Черновых раньше. Те были похожи на разогретую толпу: фанатизм, злость, попытка задавить числом. Здесь было иначе. Строй держался ровнее. Дистанции между подразделениями — выверенные. Магические группы шли не «где получилось», а там, где им положено быть. Даже обозы двигались так, словно их заранее расписали по часам.

Новый офицерский костяк.

Мне не нравилось, что я это вижу.

— Они учатся, — тихо сказала Марина рядом, словно прочитала мои мысли.

Я не ответил. Потому что да — учатся. И учатся быстро.

Слева и справа от основной массы подтягивались фланги. Те самые «союзники» — люди из родов, которых Чернов либо купил, либо прижал, либо загнал в угол так, что выбора не осталось. Их построение выглядело хуже: местами неровно, местами с перекосами, но они держали форму. Значит, рядом с ними шли чужие наблюдатели. Значит, за попытку «случайно» отстать или повернуть не туда их бы просто вырезали, как слабое звено.

— Численность? — спросил я.

Нина стояла чуть позади, у связного узла, но слышала всё. Слишком хорошо слышала — она давно научилась слушать не словами, а напряжением в воздухе.

— Основная ударная — примерно пять-шесть тысяч, — сказала она. — Плюс фланги — ещё две. Но там качество хуже. И… — она задержала взгляд на далёких точках, где поблёскивали металлом и рунами странные конструкции. — Там новые платформы. Не катапульты. Не классика.

Илья подошёл, тоже посмотрел. На его лице появилась та самая складка, которую я видел, когда он считал нагрузки на узлы и понимал, что придётся рисковать.

— Это мобильные осадные «рамы», — сказал он. — Или что-то вроде. Видишь, как они идут? Четыре человека несут каркас, а внутри — камень-ядро. И руны по ребру. Это не для красоты.

— Значит, будут давить контуры, — сказал я.

— Да, — подтвердил Илья. — Причём не одним ударом. Они будут «грызть». Проверять узлы, искать слабые места, перегружать каналы. Чистая инженерия, только магическая.

Марина хмыкнула без радости:

— Раньше они так не умели.

— Раньше им не надо было, — ответил я.

Мы стояли на стене, на том участке, где обзор был лучше всего. Внизу город жил своей тревожной жизнью: перекатывали бочки, таскали ящики с болтами, маги занимали заранее подготовленные площадки, воины выстраивались резервом. Никто не орал, никто не метался. Усталость сделала нас дисциплинированными. А страх — внимательными.

Я смотрел на приближающуюся массу и ловил себя на странной вещи: внутри не было привычной адреналиновой дрожи. Не было «сейчас начнётся». Было другое чувство — тяжёлое, глухое, как будто камень лёг на грудь и не собирается уходить.

Он пришёл не побеждать быстро.

Он пришёл изматывать.

И именно это было опасно.

Где-то в середине строя, чуть впереди, двигался отдельный «остров» — плотное кольцо охраны, знамёна, несколько магов, которые даже на расстоянии ощущались иначе. Как будто воздух вокруг них был гуще. Я прищурился.

— Он там, — сказал я.

— Чернов? — спросила Марина.

Я кивнул.

Среди всего этого движения он был не фигурой, не человеком — точкой давления. И мне не понравилось, что он не прячется. Не прислал сына, не прислал главного полководца, а пришёл сам. Значит, либо уверен, либо… либо ему уже неважно, сколько людей сгорит по дороге.

— Элита тоже здесь, — добавила Нина. — По нашим данным — минимум трое сильных магов, два ритуалиста высокого уровня, охрана — не обычная.

— Отлично, — сказал я, хотя «отлично» тут не было ничего.

Илья дёрнул плечом, словно от холода.

— Узлы готовы. Купол стабилен. Но если они будут давить как ты сказал — долго, методично — придётся экономить магов. И тебя тоже.

— Я уже экономлю, — ответил я. — Я стою и смотрю. Это максимум экономии.

Марина бросила на меня быстрый взгляд — тот, который обычно говорит «не язви, идиот» без слов. Я не стал продолжать. Не время.

Армия остановилась на дистанции, которую они выбрали заранее. Не слишком близко, чтобы можно было ударить сразу, и не слишком далеко, чтобы не дать нам расслабиться. Впереди выдвинулись группы, которые начали раскладывать по земле металлические штыри, ставить камни, выкладывать круги из чего-то тёмного. Ритуальные зоны.

— Вот и началось, — сказал Илья.

Я почувствовал это раньше, чем увидел. По рунам в стенах пробежал лёгкий зуд — как по коже перед грозой. Рунная сеть города была живой. Не в смысле «дышит», а в смысле: реагирует, предупреждает, напрягается. Она чувствовала, когда кто-то чужой пытался тронуть её границы.

— Всем по местам, — произнёс я спокойно, но так, чтобы меня услышали. — Не тратьте силы на ерунду. Пусть они покажут, что умеют.

Нина коротко кивнула и ушла вниз — координировать связь. Илья остался на стене, рядом с главным узлом, как человек, который готов умереть за свою схему, если она даст сбой. Марина задержалась со мной на секунду.

— Ты уверен, что они не пойдут в лоб? — спросила она.

— Уверен, что пойдут, — ответил я. — Просто не сразу. Сначала они хотят, чтобы мы сами устали бояться.

Она выдохнула, сжала пальцы на перилах.

— Тогда мы не дадим им этого удовольствия.

Я посмотрел на неё и вдруг понял: да, не дадим. Не потому что мы сильнее. А потому что нам уже некуда отступать.

Первый удар пришёл не с пехотой и не с криком.

Пришёл тонкой иглой.

На дальнем участке южной стены вспыхнуло слабое сияние — будто кто-то осторожно ткнул в купол и проверил, живой ли он. Рунная сеть ответила мгновенно: мягкая волна золотистого света прошла по периметру, подтверждая целостность.

Секунда.

Ещё один укол — уже в другой точке. Потом сразу три.

— Они ищут узлы, — сказал Илья, и голос у него стал ниже. — Проверяют, где отдача меньше.

— Пусть ищут, — сказал я. — Мы тоже поищем. Только быстрее.

Я поднял руку, ощущая, как воздух вокруг собирается в послушную плотность. Не шторм, не буря — просто упорядоченность. Структура. Я выбрал одну из их мобильных платформ — ту, что шла чуть впереди, и дал в её сторону короткий импульс.

Воздух сжал каркас, будто кулак. Не разорвал — именно сжал. Платформа скрипнула, накренилась, двое носильщиков рухнули, третий удержался, но уже было поздно: ядро внутри треснуло, руны на ребре мигнули и потухли.

С расстояния донёсся глухой, неприятный звук — как если ломают не дерево, а кость.

— Первую сняли, — отметил Илья почти профессионально.

— Не расслабляться, — сказал я. — Они пришли не с одной.

В ответ по куполу ударили сильнее. Земля под стеной дрогнула — но не так, как от катапульты. Это было давление магии земли: плита силы, которую пытались «подвинуть» в основание стен, найти трещину, заставить камень сыграть.

Купол держал.

Но маги на стенах дернулись, будто им в мышцы дали ток. Кто-то стиснул зубы, кто-то схватился за голову. Не боль — нагрузка.

— Не тяните всё на себя, — крикнул я вниз, к магическим группам. — Держите форму! Ровно! Не геройствовать!

Ответов не было. Было движение. Они делали, что могли, и старались не сломаться.

Снова удар. Уже огненный — не шар, а струя, тонкая и горячая, которую пытались прожечь в одном месте, словно сверлом. Купол вспыхнул, руны на стенах загорелись ярче. Защита приняла удар и растянула его по сети, как вода растягивает камень.

— Они перегружают каналы, — сказал Илья, и в голосе у него впервые за утро прозвучала настоящая тревога. — Если так пойдёт дальше, у нас начнут падать маги. Просто от того, что поддерживают заклинания.

Я посмотрел на далёкую точку, где стоял Чернов. Даже отсюда я чувствовал его присутствие — как холодный взгляд.

— Он на это и рассчитывает, — сказал я.

Я сделал ещё один точечный удар — по группе поддержки. Воздух вырвал из их строя двоих магов и швырнул в сторону, разрушив связку. Ритуальные линии на земле дрогнули, часть печатей потухла. Это было мелко по сравнению с их масштабом, но важно по смыслу: мы тоже умеем резать по живому.

В ответ прилетело сразу. Не в меня — в купол. Сдвоенный удар: земля и воздух. Купол дрогнул так, что камень под ногами вибрировал. На секунду показалось, что стена вздохнула.

Один из молодых магов рядом со мной пошатнулся и сел прямо на камень, вытирая кровь с губ. Я хотел сказать «вниз», но он поднял руку, показывая, что держится.

Первые потери выглядели именно так.

Никто не падал мёртвым.

Они падали вырубленными.

Перегруженными.

Сломанными изнутри.

И это было хуже, потому что значит: так будет много раз.

Я медленно выдохнул, ощущая якорь внутри — тяжёлую, ровную точку в груди. Он стабилизировал. Держал. Не давал эмоциям вылезти наружу. Но злость всё равно была. Просто тихая. Ледяная.

Я снова посмотрел на далёкую точку и поймал себя на мысли, от которой стало почти смешно: Чернов, похоже, надеется, что я устану.

Что я начну ошибаться.

Что я сорвусь.

Он думает, что время на его стороне.

Посмотрим.

Я опустил руку и сказал уже не как командир, а как человек, который понял правила:

— Держим. Без рывков. Это будет долго.

И где-то на юге, под серым небом, армия Чернова начала свою работу — методично, без крика, без пафоса. Как будто они пришли не на бой, а на тяжёлую, грязную работу по разбору города по кирпичу.

Плохая новость была в том, что они умели.

Хорошая — в том, что мы не лыком шиты.

Осада не взорвалась — она растеклась.

Сначала я думал, что это будет серия попыток: разведка боем, пара жёстких штурмов, потом либо отступление, либо ставка ва-банк. Но Чернов выбрал другое. Он выбрал медленное давление. Как будто не город осаждал — а ломал кость, аккуратно, без резких движений, чтобы не дать трещине срастись.

Прошёл первый час. Потом второй. Потом время перестало ощущаться привычно.

Штурмы шли волнами, но не одинаковыми. Магическая — когда по куполу и узлам били почти непрерывно, меняя стихии, частоты, ритм. Смешанная — когда магия шла в паре с артиллерией и попытками подвести осадные конструкции ближе. Артиллерийская — тупая, тяжёлая, с расчётом на износ, а не на прорыв.

Ни одного «решающего удара».

Они не спешили. Они работали.

И это было хуже всего.

Мои маги держались. Держались не потому, что были сильнее, а потому что не имели права упасть. Я видел это по глазам, по зажатым челюстям, по тому, как некоторые буквально впивались пальцами в камень, чтобы не дрожать.

— Меняем группу, — говорил я снова и снова. — Ты — вниз. Сейчас же. Это приказ.

— Я могу ещё… — начинали они.

— Не можешь, — обрывал я. — И если упадёшь здесь — толку от тебя не будет вообще.

Перегрузка выглядела некрасиво. Не как в красивых историях, где маг сгорает в вспышке света. Здесь всё было прозаичнее: дрожащие руки, кровь из носа, иногда из ушей, потерянный фокус взгляда. Кто-то просто садился, не понимая, где находится. Кто-то терял сознание прямо на месте, и его уносили вниз, не как героя — как перегруженный механизм.

Я чувствовал город иначе, чем раньше. Не как крепость — как тело. Каждый удар отзывался где-то внутри меня, через якорь, через узлы, через рунную сеть. Купол не просто принимал удары — он распределял их, тянул, гасил, но за это приходилось платить.

Иногда мне казалось, что стены дышат. Что камень под ногами напрягается, как мышца. Что где-то в глубине город стонет — не звуком, а вибрацией.

Щиты вминались. Не рушились — именно вминались, прогибаясь на доли мгновения, прежде чем выровняться. Камень трескался — не обрушиваясь, но оставляя белые шрамы, которые потом придётся латать неделями.

— Контур три — просадка! — кричали снизу.

— Перевожу поток, — отвечал я и чувствовал, как часть нагрузки ложится прямо на меня.

Я не геройствовал. Я считал. Считал силы, время, людей. Каждый мой импульс был не про «ударить», а про «продержаться».

Мы отвечали. Не часто — но точно.

Вылазки были короткими, резкими, без пафоса. Открывали ворота на считаные секунды, выбрасывали группу, били по конкретной цели — платформе, магической связке, складу зарядов — и тут же откатывались назад.

Иногда удачно. Иногда — нет.

В одном случае группа не успела вернуться вовремя. Я видел, как купол захлопнулся на секунду позже, чем нужно, и двое остались снаружи. Их не разорвали на части — их просто прижали массой, отключили, утащили. Я не знал, живы ли они. И не мог сейчас это выяснять.

Я ненавидел это чувство.

Ненавидел необходимость выбирать, кого можно спасти, а кого — нет.

С каждым часом становилось ясно: это не бой, где можно «продавить». Здесь не сработает ни ярость, ни один мощный удар. Это счёт на выносливость. На нервы. На способность не сорваться первым.

Чернов бил аккуратно, почти умно. Он не рвался к стенам, не бросал людей в мясорубку. Он ждал, что я начну ошибаться. Что начну тянуть слишком много на себя. Что якорь не выдержит. Что город устанет раньше.

И самое мерзкое — он был прав в одном.

Так долго продолжаться не могло.

К вечеру руки у меня начали неметь. Не от усталости — от постоянного контроля. От того, что я держал в голове десятки потоков, узлов, групп, решений. Я всё ещё стоял на стене, всё ещё командовал, всё ещё отвечал ударами. Но где-то на фоне уже маячила мысль, от которой я не мог избавиться:

Если так пойдёт дальше — проиграем оба.

Город не падёт сразу. И его армия не возьмёт стены. Но мы износим друг друга до состояния, когда достаточно будет одного сбоя. Одной ошибки. Одного слишком смелого решения.

И он рассчитывает, что первым сломаюсь я.

Я медленно выдохнул, ощущая якорь — ровный, тяжёлый, всё ещё стабильный. Он держал. Пока держал.

— Ладно, — прошептал я, глядя на тёмное поле перед стенами, где огни осадных лагерей горели ровно и спокойно. — Значит, будем смотреть, кто моргнёт первым.

Затишье пришло не как милость, а как передышка в драке, когда оба соперника на секунду отпускают хватку, чтобы вдохнуть и снова вцепиться друг другу в горло.

Над полем висел дым. Не такой густой, как после больших ударов, а тонкий, растянутый — будто сама земля устала гореть и теперь просто тлела. С той стороны слышались команды, перестук железа, лязг цепей, глухие удары молотов по дереву. Они чинили осадные платформы и заново выстраивали связки. Мы — латали узлы, меняли магов, оттаскивали обморочных в подземные залы, где им хотя бы было чем дышать.

Я стоял на стене и смотрел вниз, а город под ногами тихо дрожал, как зверь, который уже сутки держит удар, но всё ещё не падает. Якорь внутри бился ровно — не радостно, не торжественно. Просто работал. Как сердце, которому плевать на слова.

— Пауза минут на двадцать, — коротко доложил Илья, поднявшись на площадку рядом. На лице — серость, на пальцах — следы рунной пыли. — Они перестраивают ритуальную линию. Мы тоже можем…

— Не «можем», — перебил я. — «Должны». Меняйте людей каждые десять минут. Кто перекипел — вниз, даже если орёт, что «ещё может». Пусть орёт в подвале.

Илья кивнул, но не ушёл.

— Ты что-то задумал, — сказал он наконец. Не вопрос. Констатация.

Я промолчал секунду, слушая, как ветер тащит по зубцам пепел.

— Задумал, — признался я. — Потому что так мы просто перемелем друг друга. И он на это и рассчитывает.

— А что ты предлагаешь? — спросил он, и в голосе было то самое напряжение, когда человек понимает: «Сейчас будет глупость», но надеется, что глупость окажется умной.

Я посмотрел вниз, на поле. Там, среди шатров, рунных столбов и укреплений, двигались люди. И среди них — черновская элита. Я не видел самого Чернова, но чувствовал его присутствие, как кость в горле: не больно, но мешает дышать.

— Я предложу ему поединок, — сказал я.

Илья молча выругался.

— Слушай… — начал он.

— Я не прошу разрешения, — ответил я спокойно. — Я просто предупреждаю.

Он посмотрел на меня долго, затем отвёл взгляд, будто боялся увидеть в моих глазах что-то лишнее.

— Если он выйдет, — глухо сказал Илья, — это будет ловушка.

— Если он не выйдет, — ответил я, — это будет ответ.

Он хотел что-то добавить, но в этот момент на стене появилась Марина. Она подошла тихо, без суеты, но я заметил, что она держит руку ближе к поясу — привычка человека, который давно перестал верить в мирные разговоры.

— Ты хочешь выйти? — спросила она.

— Да.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она не стала спорить. Только чуть сжала губы.

— Тогда хотя бы не делай из этого театр, — сказала она тихо. — Не надо громких слов. Не надо позы.

— Не переживай, — ответил я. — У меня с театром всегда было плохо.