Мёртвые души 9. Земля

Глава 18

Я вышел из города один.

Не демонстративно — просто так получилось. Никто не просился в сопровождающие, никто не бежал следом с криком «мы прикроем». После осады люди умеют понимать молчание: если командир уходит без отряда — значит, так надо. Значит, он уходит не умирать, а делать то, что остальным не по зубам.

Ворота закрылись за спиной тяжёлым, почти обидным звуком. Как будто город сказал: «Мы держались. Теперь твоя очередь».

Я не ускорял шаг.

И не прятался.

В этом даже был смысл — я хотел, чтобы земля знала, что я иду. Чтобы ветер видел. Чтобы тот, кто сидит впереди под чужими знамёнами и строит из себя хозяина мира, почувствовал: я рядом. Не в метафоре, не в слухах, не в письмах с печатями.

Рядом.

Сразу за их хвостом тянулись следы: колея от тяжёлых платформ, грязь от телег, ломанные ветки, затоптанная трава, огрызки костров. Армия уходила как зверь, который тащит добычу, но то и дело оглядывается — не верит, что его не догоняют.

Я шёл по этому следу, как по нитке.

И впервые за долгое время в голове стало… просторно.

Никаких докладов.

Никаких карт.

Никаких чужих решений, которые надо учитывать, чтобы не раздавить союзника или не сделать врага ещё сильнее, чем он есть.

Никаких «Игорь, нужно решить…», «Игорь, у нас узлы…», «Игорь, роды…».

Только я, поле, враг и дистанция.

Тело не собиралось в тугую пружину, как обычно перед боем. Наоборот — расслаблялось, будто я наконец вышел из тесной комнаты на воздух. Дыхание стало ровным. Усталость, которая в городе сидела в каждой мышце, будто кто-то вешал на плечи мешки, здесь отступила. Она не исчезла — просто стала правильной. Рабочей.

Якорь бился в груди спокойно, размеренно — как второй пульс. Раньше я ловил его как помеху, как чужой механизм внутри себя. Сейчас он звучал как метроном: шаг — вдох — шаг — выдох.

И с каждым шагом в голове всплывало одно и то же, короткое, почти злое от своей честности:

«Вот это — моё. Не стены. Не переговоры. Вот это».

Такое странно признавать самому себе.

Город я построил. Город я защитил. Я даже начал верить, что могу быть тем, кто держит его на плечах и не ломается.

Но внутри всегда оставалось что-то, что скучало по простому: увидеть цель — выбрать момент — ударить так, чтобы всё стало ясно.

В городе всё было сложно. Потому что у города есть лица. Есть дети, есть женщины, есть старики, есть те, кто верит, есть те, кто боится, есть те, кто просто хочет жить и не задаёт вопросов.

А в поле — только армия.

Оружие, которое идёт разрушать.

Ветер тянул от них гарь и пот. Смешной, но честный запах: страх всегда пахнет потом, даже если люди называют его «дисциплиной». Я слышал гул колёс за несколько километров. И иногда — короткие отрывистые команды. Слова не доходили, но тон доходил прекрасно: нервный, злой, натянутый.

Чернов ушёл. Не убежал — ушёл. Сдержанно, холодно, как человек, который не признаёт поражений, но умеет временно отступать.

И это было правильное решение.

Потому что если бы он остался ещё на пару волн — город мог бы не выдержать.

И я мог бы не выдержать.

Но он ушёл.

Значит, следующий бой будет на моих условиях.

Я смотрел на следы и думал без привычной тяжести: у меня наконец-то есть время. Не для переговоров. Для охоты.

И где-то на границе этой мысли у меня даже мелькнула усмешка — тихая, неприятная:

Чернов думает, что спас себя от поражения, уйдя от стен.

Не понял главного.

Он увёл армию из-под купола.

Из-под города.

В поле.

Туда, где я перестаю быть хозяином и снова становлюсь тем, кем был изначально, когда первый раз выжил в чужом мире, не имея ничего, кроме злости и пары правильных решений.

Туда, где я умею лучше всего.

Я шёл, не ускоряясь.

Пусть привыкают к мысли, что от меня нельзя просто уйти.

Я догнал их к вечеру.

Не вплотную — на расстоянии, где видно и слышно, но где ты ещё не становишься частью их мира. У армии есть своя атмосфера: гул, запах, движение, как у огромного зверя. Подойдёшь слишком близко — и зверь почувствует, что ты его щекочешь. А я не хотел щекотать.

Я хотел смотреть.

И я смотрел.

Армия Чернова шла неровно, хотя внешне пыталась держать форму. Колонны вытягивались, потом сжимались, потом снова вытягивались — как дыхание человека, который вроде бы уже убежал от опасности, но всё ещё не верит, что жив.

Солдаты были разными.

Одни — злые. Настоящая злость, тупая и тяжёлая: «почему нас заставили отступать», «почему мы не добили», «почему этот город не сгорел».

Такие идут, сжимая копья до белых пальцев. Они опасны не умением, а тем, что им всё равно, куда ты их бросишь — они готовы ломиться лбом.

Другие — испуганные. У них злость не держалась, как у первых. Она стравливалась в страх: «мы туда не вернёмся», «он там не один», «он сам как осадное орудие».

Они постоянно оглядывались, даже не понимая, что ищут. Им казалось, что опасность обязательно должна быть видимой. А если она невидима — значит, ещё хуже.

Третьи были пустые.

Самое неприятное состояние, если честно. Пустота не кричит и не бежит. Пустота просто идёт.

Эти шли как люди, которым всё равно, чем закончится. Они делали шаги не потому, что хотят, а потому, что так проще, чем остановиться и подумать.

Именно из таких потом получаются либо самые верные, либо самые опасные — потому что их можно толкнуть в любую сторону.

Я не лез в их головы. Мне не нужно было знать каждого.

Мне нужно было почувствовать общее.

А общее было простое: эта армия не понимала, куда идёт.

Она шла по инерции.

Инерция — плохая вещь для войны. И прекрасная — для охоты.

Ветер иногда доносил обрывки разговоров. Я не подкрадывался, не слушал специально. Они сами говорили громко — так говорят люди, которые хотят убедить себя.

— Почему мы отступаем?! — гаркнул кто-то у переднего фургона. Голос молодой, злой. — Мы же почти продавили! Ещё бы пару часов!

— Ещё бы там пару часов — и ты бы уже лежал, — ответили ему устало. — Ты видел их узлы? Ты видел, какие он стрелы запустил? У тебя мозги есть?

— Он нас бросил? — спросил кто-то другой, тихо, почти как ребёнок. — Чернов… он что, правда нас бросил?

— Не говори так, — шикнули. — За такие слова язык вырвут.

— Лучше бы мы сдохли под стенами, — пробормотал третий голос, уже не злой и не испуганный. Просто пустой. — Хоть понятно было бы, за что.

— Заткнись, — ответили ему. — Живой — значит, повезло.

Повезло.

Смешное слово.

В армии оно всегда звучит как оправдание.

Офицеры бегали по колоннам, стараясь держать видимость контроля. Я видел их по походке — слишком резкие, слишком ровные, слишком старающиеся. Так ходят люди, которые понимают: если они сейчас покажут слабость, их сожрут свои же.

Приказы раздавались, но звучали не так, как должны.

Не уверенно.

Не «делай так».

А «пожалуйста, сделай так».

— Держим строй! Не растягиваться! — кричал один.

— Равнение по правому флангу! — орал другой, хотя фланг уже давно был просто кучей людей, телег и грязи.

— Маги, ближе к центру, ближе! — требовал третий.

Маги двигались. Но двигались без той уверенности, которая делает мага опасным. Они держались рядом друг с другом, как дети, которые боятся остаться одни в тёмном лесу.

И это было важно.

Обычно маги — это мозг армии, её хребет.

Сейчас у этой армии мозг уже устал думать.

Я видел перегрузку даже по мелочам: кто-то держит руки в карманах, чтобы не дрожали; кто-то дышит так, будто у него ломит рёбра; кто-то едет на телеге, закрыв глаза и не реагируя на тряску — просто пытается дожить до ночи.

А офицеры при этом играют в порядок.

Пытаются говорить командным голосом, пытаются делать вид, что всё по плану.

Нет.

Плана нет.

Есть только движение вперёд, потому что назад страшно, а остановиться — ещё страшнее.

И где-то внутри меня на этой картине поднялось тихое, нехорошее удовлетворение.

Не от того, что они страдают.

А от того, что всё работает так, как должно.

Армия, которая идёт не по своей воле, ломается при первом настоящем страхе.

А я могу сделать этот страх постоянным.

Я не ненавидел их.

Если бы ненавидел — у меня бы тряслись руки от желания ударить сразу, всех, разом. Сжечь, разорвать, стереть.

Но я не ненавидел.

И не презирал.

Презрение — это тоже эмоция, а эмоции мешают выбирать момент.

Я просто выбирал момент.

Я шёл и смотрел, как они становятся всё более и более похожими не на армию, а на стадо, которое потеряло пастуха и всё ещё делает вид, что знает дорогу.

Ночь уже начала скапливаться в низинах. Тени удлинялись. Где-то впереди слышались команды разбивать лагерь. Люди начинали мечтать о костре и котелке, о том, что можно будет сесть, снять сапоги, вытянуть ноги и хотя бы на час сделать вид, что мир снова нормальный.

И вот в этот момент у меня внутри щёлкнуло.

Лёгкое, почти приятное щелчок.

Как когда ты понимаешь: ещё немного — и они будут готовы.

Не к бою.

К ошибкам.

К тому, чтобы офицер отвлёкся.

К тому, чтобы маг отступил в сторону.

К тому, чтобы кто-то решил «пойду-ка отойду по нужде» и оказался не там, где должен.

Армия без направления всегда делает одно и то же: начинает расползаться.

И тогда её можно резать не мечом.

А иглой.

Я шёл следом, спокойный, ровный.

Якорь бился в груди, как метроном, отсчитывая шаги.

И мысль снова пришла сама собой — без пафоса, без красивых слов, просто как факт:

Сейчас я не правлю.

Сейчас я охочусь.

И мне это, чёрт возьми, нравится.

Я достал лук.

После стен, после куполов, после узлов и чужих голосов в голове — хотелось простого, честного: натянуть тетиву, выбрать цель, отпустить.

И чтобы мир на мгновение стал ясным.

Лук лёг в руки так, будто ждал этого момента. Тёплая древесина, спокойная тяжесть, привычная форма — вещь, у которой нет характера, кроме функции. Я вытащил стрелу с радужным наконечником и на секунду задержал взгляд на ней.

Наконечник не светился.

Не пел.

Не шептал, как любят делать «великие» артефакты, чтобы у тебя на коже мурашки и в голове чувство собственной избранности.

Он был просто… правильный.

Ровная грань, чуть матовый перелив, будто кто-то сжал в кусок металла и небо, и масло, и тонкую плёнку на воде. Красиво. И опасно именно этим — спокойной, уверенной красотой. Но сейчас нужны обычные стрелы.

Я приподнял лук.

Впереди, на расстоянии, армия разливалась по дороге, собираясь к ночёвке. Офицеры ходили между людьми, прикидывая, где ставить палатки, где костры, где магический периметр. Маги — усталые, злые, вцепившиеся в свои сумки и посохи — держались кучками ближе к центру, как всегда.

А офицеры… офицеры любили отойти.

Не потому, что трусы. Потому что им нужно побыть «одним». Командир должен выглядеть так, будто он контролирует всё. Но контролировать всё — невозможно. И чем больше человек убеждает себя, что он «держит армейский порядок», тем чаще ему требуется маленькая пауза на воздух, на тишину, на иллюзию, что он всё ещё хозяин своей жизни.

Вот в такие паузы я и стрелял.

Первый — высокий, в плаще с гербом одного из родов. Он отошёл от центра лагеря к рощице, будто просто проверить дозор. На деле — выдохнуть. Я видел это по плечам: они на секунду опустились, как только рядом не осталось подчинённых.

Я вдохнул.

Якорь в груди отстучал ритм. Спокойно. Без азартной дрожи.

Я выбрал точку — не красивую, не «героическую». Простой угол, где человек даже не успеет понять, что произошло.

Тетива мягко отпустила стрелу.

Она ушла без свиста. Как мысль, которая не нуждается в словах.

Человек сделал ещё один шаг… и просто сел на землю, будто устал. Голова склонилась. Плащ сполз с плеча. Никакого крика. Никакой сцены. Два солдата, которые шли следом, заметили это не сразу. Они ещё пару секунд обсуждали что-то своё, пока один не ткнул второго локтем, и разговор оборвался.

Второй офицер — чуть ниже, коренастый, с походкой уверенного бульдога. Он стоял у костров и раздавал приказы, раздражённый, как человек, которому мир задолжал победу. Он повернулся боком — на мгновение подставился, глядя в сторону, где ставили магический купол лагеря.

Я отпустил стрелу в этот момент.

Он дёрнулся, будто его толкнули, и рухнул на колено. Попытался подняться, но рука не слушалась. Солдаты вокруг сначала замерли, потом кто-то крикнул, и вокруг него образовался круг растерянности.

Я смотрел и не испытывал ничего похожего на восторг.

Не «ура, я убил».

Скорее — удовлетворение от чистоты.

От того, что действие не требует объяснений.

Не надо орать приказы. Не надо строить схему. Не надо «разговаривать с людьми», чтобы они не паниковали.

Ты просто делаешь — и реальность меняется.

Вот так. Без истерик. Без лишнего.

Третий — маг.

Не самый сильный, но из тех, кто держит структуру. Такие ходят с видом «я не офицер, я выше», и именно поэтому их редко прикрывают нормально. Он отошёл за телегу, чтобы развернуть свиток или проверить узел — я даже не стал гадать. Момент «я один» — и всё.

Стрела ушла.

Маг не упал сразу — просто замер, будто решил прислушаться к чему-то в воздухе. Потом медленно опустился на землю. Его пальцы так и остались сжатыми, будто держали невидимую нить.

Я убрал лук, сменил позицию, прошёлся вдоль рощицы, не спеша, давая армии успокоиться. Пусть думают, что это случайность. Пусть решат, что «в лагере кто-то отравил», что «сердце не выдержало», что «переутомление после осады».

Я продолжил.

Выбирал не самых громких, а самых нужных.

Тех, кто держит дисциплину. Тех, кто умеет внятно командовать, а не просто орать. Тех, кто может собрать людей утром и заставить идти.

Каждый раз — один выстрел.

Каждый раз — тишина.

Иногда кто-то замечал падение быстро, иногда — через минуту. Иногда солдаты бросались искать лекаря, иногда просто стояли, глядя на тело, будто не верили, что командир может исчезнуть вот так — без удара мечом, без дуэли, без «славного конца».

Именно это, кажется, било сильнее всего.

Армия привыкла к понятным причинам.

К стреле с башни.

К магическому залпу.

К засаде.

А когда человек падает рядом с костром, в двух шагах от своих, и никто не может сказать «кто это сделал» — мозг начинает скрипеть.

И чем больше он скрипит, тем ближе страх.

Я сделал ещё несколько выстрелов — спокойно, размеренно, не торопясь добрать «норму». Я не считал. Мне не нужно было число. Мне нужен был эффект.

И он начинал проявляться.

Разговоров стало меньше.

Смеха — почти не осталось.

Командиры стали реже отходить в сторону.

А я продолжал идти рядом, как тень, которую нельзя схватить.

И впервые за долгое время я поймал себя на неприятной честности: мне было хорошо.

Не потому, что кто-то умирал.

А потому, что я снова делал то, что умею.

То, что не требует оправданий, кроме одного: это война.

И в войне самое милосердное — заканчивать её быстро.

Иначе она сожрёт всех. Включая тебя.

На двадцатом они ещё пытались думать логически.

На двадцать пятом — начали нервничать.

А когда пропавших и «внезапно павших» стало около трёх десятков, армия наконец перестала делать вид, что это совпадения.

Я видел, как меняется их походка.

Как меняется их строй.

Как меняется звук.

Появляется тот самый гул, когда тысячи людей не говорят, но думают об одном и том же: «нас режут».

Сначала они начали считать.

Прямо тупо, по-армейски: переклички, списки, сравнение с утренними отметками. Офицеры, оставшиеся в живых, бегали по колоннам с лицами, на которых было написано не «мы контролируем», а «мы не понимаем». Солдаты переговаривались шёпотом, словно громкий голос мог привлечь смерть.

Потом начались поиски диверсантов.

Пары дозорных уходили в лесополосы, прочёсывали кусты, проверяли овраги. Маги пытались сканировать местность — шарили по воздуху, по земле, по деревьям.

Я видел, как один из них поднимает руки, собирает поток, пытается «нащупать» чужую магию.

И ничего.

Потому что я не работал как маг, который оставляет следы, трещины, воронки и красивый эффект.

Я работал как человек с луком.

А обычные наконечники, похоже, не оставляли ничего, за что можно ухватиться стандартным поиском.

Ни вспышки.

Ни остаточного шлейфа.

Ни «подписи».