Мёртвые души 9. Земля

Глава 20

Я вышел за ворота.

Воздух там был другой. Грубее. Пахнул потом, конским дыханием, пылью и чужой магией. Чернов стоял в двадцати шагах, и между нами — пустота. Круг ещё не сформирован, но пространство уже чувствовало, что сейчас будет дуэль. Люди умеют чувствовать такие вещи. Даже если никогда не читали сказок.

Я поднял голос, но без крика:

— Ну что. Может, ты хочешь сохранить жизни остаткам своей «элиты» и выйти на поединок? Лично. Без мясорубки.

Это было не благородство. Это была математика. Чем дольше он держит своих рядом, тем больше шансов, что он попробует сделать гадость чужими руками.

Чернов усмехнулся — криво.

— Поединок? — он шагнул вперёд. — Ты думаешь, я буду играть по твоим правилам?

— Ты уже играешь по моим, — ответил я спокойно. — Ты стоишь под воротами и просишь открыть. Это не очень по-императорски.

Его лицо дрогнуло.

— Выйди, — процедил он. — Я тебя уничтожу.

Я чуть развёл руки, показывая пустые ладони.

— Так ты принимаешь вызов или нет? — спросил я. — Не «выйди» и «уничтожу». Принимаешь — да или нет.

Он стиснул зубы. Я видел, как его взгляд метнулся к магам за спиной. Они стояли тесно, уже готовы вмешаться, если он даст знак. Но вмешаться — значит признать, что сам он не справится.

И вот это было для него хуже смерти.

— Да, — сказал он резко. — Я принимаю.

Я кивнул и посмотрел на его магов.

— Круг, — сказал я коротко.

Они не ответили. Просто разошлись, формируя дугу, потом вторую, замкнули. Невидимая граница, которую я почувствовал кожей. Не тюрьма. Договор. Поединок — это всегда договор. Даже если один из участников — грязь.

Я вытянул шею, разминая мышцы, и сделал шаг навстречу.

Чернов двинулся тоже — резко, с атакой, как человек, который хочет закончить всё в первые секунды, пока у него ещё есть иллюзия контроля.

Первые удары я принял на клинок — коротко, без размаха. Его оружие было тяжёлым, но не тупым. Он бил так, будто давно привык ломать людей, которые ниже по силе. Проблема была в том, что я не был ниже.

Он использовал магию — не как заклинания «со стороны», а как усиление тела. В его движениях было что-то неправильное: слишком резкое ускорение, слишком сильные рывки, будто внутри него сидит двигатель, который работает на чужом топливе.

Я ушёл в сторону, дал ему промахнуться, и сразу же — короткий удар в ребро рукоятью.

Не чтобы убить. Чтобы проверить. Чтобы почувствовать, как он держит удар.

Он дёрнулся, но не от боли — от злости. И пошёл снова.

Минуты. Десятки обменов.

Со стороны это могло выглядеть «почти равно». Он бил жёстко, быстро, с силой. Я отвечал так же. Но внутри я уже видел разницу: он торопился. Он не хотел бой. Он хотел конец. Быстрый. Чтобы не успеть подумать.

А я как раз не хотел, чтобы он думал.

Я начал давить.

Не силой — ритмом.

Сдвигал дистанцию так, чтобы ему приходилось перестраиваться. Ломал темп короткими паузами, заставлял его бить в пустоту. Уводил его в неудобные углы, где его резкость становилась не преимуществом, а ошибкой.

И он начал злиться сильнее.

Потом — паниковать.

Я увидел это первым: в его дыхании появилась лишняя дробь. В плечах — микродрожь. Это не слабость мышц. Это эмоции. Он хотел закончить — и не мог.

Он попытался сыграть грязно. В какой-то момент его рука пошла не в атаку, а в жест, знакомый любому, кто видел ритуальные плетения. Я почувствовал, как пространство под ногами хочет схлопнуться.

Я шагнул в сторону, ударил клинком вниз — разрезал саму идею ловушки, как ткань. И снова увидел: его глаза на мгновение стали темнее. Не от злости. От чего-то другого.

— Ты… — выдохнул он, и голос сорвался. — Ты кто такой…

Я не ответил. Вопросы в бою — слабость. Он сам это понимал, но уже не контролировал язык.

Он рванул снова — и я встретил его удар так, что металл звякнул, а волна силы прошла по рукам. Хороший удар. Сильный. Но уже отчаянный.

Я отступил на шаг, дал ему ощущение преимущества — и тут же вернулся, коротко, резко, ударив в кисть. Его оружие дрогнуло. Он успел удержать. Но я видел: он понимает, что теряет.

И вот тогда он сорвался.

— Убейте его! — заорал он, не глядя назад. — Чего вы стоите, идиоты?!

Его маги не двинулись.

И это было красивее любой победной речи.

Чернов обернулся, и на лице у него мелькнуло что-то детское — неверие, обида, ужас. Он ожидал, что они нарушат круг. Что ради него растопчут договор. А они стояли.

Один из них — высокий, с серой прядью в чёрных волосах — чуть поднял подбородок. Не дерзко. Просто как человек, который говорит правду.

— Ты принял условия, — сказал он громко. — Мы держим круг.

Чернов затрясся. Я видел, как в нём борются две вещи: желание выжить и привычка приказывать. И привычка сейчас проигрывала.

Он сделал ещё одну попытку — грубую, истеричную. Выкинул вперёд магию, как плевок, прямо в лицо.

Доспех принял. Я даже не моргнул.

И вот тут — да, я почувствовал удовольствие. Не от того, что его магия не работает. А от того, что он наконец-то понял: он один.

Я шагнул вбок, и когда он попытался повторить — я не ушёл. Я вошёл внутрь его движения. Слишком близко, чтобы он успел развернуть силу.

Клинок вошёл в грудь.

Без драматизма. Без замедления. Просто как нож входит в мягкое место, когда знаешь, куда именно.

Чернов замер.

Его рот приоткрылся, будто он хотел что-то сказать — но не нашёл слов. Он посмотрел вниз, на то, что произошло, потом поднял взгляд на меня. Там было неверие. Не «я умираю». А «как ты посмел».

Я выдернул клинок одним движением.

И вторым — закончил.

Не ради жестокости. Ради безопасности. Я слишком много раз видел, как «почти мёртвый» потом встаёт из-за какой-нибудь гадости внутри. Не в моих правилах оставлять хвосты.

Когда голова отделилась, я успел увидеть его глаза.

Они стали чёрными. Полностью. Без белка. Как пустые провалы.

И это была единственная секунда, когда у меня внутри что-то холодно щёлкнуло: вот ты кто… или вот кто в тебе сидел.

Я не стал стоять и смотреть.

Сразу же поднял ладонь и поджёг.

Не театрально, не «пламя небес». Просто огонь — быстрый, жёсткий, рабочий. Сжечь. До конца. Чтобы даже пепел растворился в небытие.

Маги Чернова стояли и молчали. Круг держался, пока я не закончил.

Когда пламя стихло, на земле осталась кучка пепла, оплавленные куски доспеха, странный блокнот и кристалл — тёмный, тяжёлый, будто внутри него кто-то дышит.

Я наклонился и поднял трофеи.

И сразу почувствовал знакомое.

Не «узнал», а именно почувствовал: та самая неприятная, отдалённо знакомая сила, о которой я уже думал раньше. Словно кусок чужого мира, запертого в стекле.

Я выпрямился и посмотрел на магов.

— Почему вы не вмешались? — спросил я.

Вопрос был не обвинением. Мне реально было интересно. Люди редко держат слово, когда пахнет смертью их хозяина.

Тот самый, с серой прядью, ответил первым:

— Он принял условия поединка, — сказал он просто. — Честь дороже жизни. Иначе мы — не маги. Мы — шавки.

Я кивнул. Медленно.

— Достойно, — сказал я. — Надеюсь, война на этом завершена?

Он сглотнул. Я видел, как у многих из них дрожат руки — не от страха передо мной, а от перегруза. Они сутки жили на магии. Потом участвовали в осаде. Потом бежали. Потом видели, как их «Император» падает. Даже если они уважали договор, внутри у них всё равно ломалось.

— Ты… — начал кто-то сзади, но замолчал.

Серопрядный сказал вместо него:

— Ты не станешь нас убивать?

Я посмотрел на них — на усталые лица, на людей, которые ещё минуту назад были врагами.

— Зачем? — спросил я.

Он моргнул.

— Но мы… — он запнулся, — …мы были на другой стороне.

— Нас и так слишком мало осталось на Земле, — сказал я. И это прозвучало не как лозунг. Как факт. — Если вы будете вести себя разумно — у меня нет причин резать вас только потому, что вчера вы служили дураку. Дурак уже кончился.

Кто-то выдохнул так, будто впервые за сутки вспомнил, как дышать.

Серопрядный наклонил голову.

— Спасибо, — сказал он. — Мы этого не забудем.

Я не ответил. Благодарности — штука скользкая. Сегодня «спасибо», завтра — новый приказ. Но шанс я дал. И это было важнее, чем любые слова.

Я развернулся к воротам.

Столица стояла за моей спиной тихо и ровно, как город, который наконец-то перестал принадлежать человеку с криком вместо головы.

Я сжал кристалл в ладони.

Якорь внутри ударил чуть сильнее — не тревожно, а как будто предупреждая: не конец. Чернов был фигурой. Большой, опасной. Но по его глазам я понял: он был ещё и оболочкой.

И вот теперь мне предстояло выяснить, кто именно смотрел на меня из этой оболочки в последнюю секунду.

Я вошёл в город.

Не как победитель. Не как император. Даже не как правитель.

Как человек, который закрыл одну войну — и открыл дверь в следующую.

Владимир пах камнем, гарью и чужой властью. Сверху — почти обычная жизнь: улицы, стража, люди, которые боялись лишний раз громко вздохнуть. Внизу — то, на чём держалась империя последние дни: темницы, оковы, страх и привычка подчиняться.

Я спускался туда без свиты и без театра. Только с парой своих — не для охраны, а чтобы дверь не заклинило в самый неподходящий момент. Каменные ступени были влажные, скользкие, будто город до сих пор потел от пережитого. Факелы горели тускло, и в их свете стены казались живыми: руны на камне то пропадали, то проявлялись, как синяки.

Надзиратель, которого взяли ещё ночью, молча отворял решётки и отступал в сторону. Он не пытался изображать гордость. Такие люди гордость берегут до первого удара реальности.

— Работаем быстро, — сказал я негромко. — Без самодеятельности. Никого не режем. Кто дёрнется — вязать. Кто орёт — затыкать. Кто умный — пусть живёт.

Мои кивнули. Я видел по глазам: они на адреналине. Вчера — осада, сегодня — столица, завтра — кто знает. Но это был другой адреналин. Тот, который появляется, когда понимаешь: ты не на поле, где всё решает сила. Ты в месте, где решает порядок.

Первая камера — тесная, душная. Пахнет потом, кровью и металлом. На полу — люди. Дорого одетые, грязные, с пустыми глазами. Те, кто ещё неделю назад отдавал приказы. Те, кто был «высокородным». Здесь это слово звучало как насмешка.

Один мужчина поднял голову, увидел меня и попытался встать. Колени подогнулись, он сел обратно, будто сам себе не поверил.

— Кто… вы?.. — прошептал он, и голос у него дрожал так, будто он говорил впервые за годы.

— Тот, кто открыл дверь, — ответил я. — Этого достаточно.

Мои люди вошли, сняли антимагические оковы — аккуратно, как снимают опасную штуку, которая может укусить. Металл зазвенел, несколько заключённых вздрогнули от звука, как от удара.

— Власть сменилась, — ровно произнёс один из моих, будто читая инструкцию. — Вы живы. Это уже хороший знак. Если будете вести себя разумно — выйдете отсюда своими ногами.

Слово «разумно» прозвучало в камере так, будто его давно никто не произносил. Кто-то засмеялся — коротко, не весело. Кто-то просто закрыл глаза и выдохнул.

Они не радовались. Не благодарили. Часть ещё даже не верила, что это не сон.

Я прошёл мимо них дальше.

Вторая камера была богаче. Ирония не в том, что богаче, а в том, что даже в темнице они продолжали делить пространство на «достойное» и «недостойное». Здесь были лавки, стол, плед на ком-то из сидящих. И всё равно — тот же запах страха, просто под дорогими тряпками.

— Нам сказали, что… — начал один, пытаясь говорить уверенно.

— Вам много что говорили, — перебил я. — Если хотите жить — слушайте сейчас. Любые претензии, крики, требования — потом. Если будете умничать сейчас — останетесь здесь надолго.

Он замолчал.

Я не испытывал злости к ним. И жалости не испытывал. Это были не люди Чернова, и не мои люди. Это осколки системы, которая привыкла думать, что она вечная. Я видел осколки и понимал простую вещь: их можно собрать, можно оставить валяться, можно выбросить. Но если собрать неправильно — порежешься.

Мы шли дальше, камера за камерой. Оковы звенели, двери скрипели, слова повторялись. «Власть сменилась». «Живы». «Не делайте глупостей». Это было похоже на разгрузку склада после пожара: выносишь то, что уцелело, и не даёшь себе задуматься, сколько сгорело.

Где-то ближе к концу коридора воздух стал другим. Чище. Холоднее. И пахло не человеческим, а магическим — сухим, металлическим запахом подавления. Там держали тех, кого боялись даже в темнице.

— Здесь, — сказал надзиратель сипло и отвернулся.

Дверь была толстая, с рунами по периметру. Слишком много рун для одного человека. Слишком много «на всякий случай». Я почувствовал, как внутри слегка дёрнулся якорь — не тревогой, а вниманием. Как будто организм сказал: «Осторожнее. Тут что-то не так».

— Открывай, — сказал я.

Замок щёлкнул. Дверь ушла внутрь тяжело, с усилием, будто сама не хотела видеть то, что внутри.

Он сидел на полу, опираясь спиной о стену. Без плаща, без короны, без красивых слов. Просто человек, которого выбирали двенадцать родов, чтобы он был лицом Империи. Романовский.

Лицо у него было серое. Не от грязи. От того, что внутри уже ничего не держало форму. Он поднял голову на звук, и я увидел взгляд.

Пустой.

Не как у пленника. Не как у побеждённого. А как у человека, который уже не здесь.

— Кристалл… — пробормотал он. — Мне нужен кристалл… чтобы защитить город… чтобы спастись… а потом… потом…

Он замолчал, будто пытаясь вспомнить следующий пункт молитвы.

— Потом захватить… весь мир… — выдавил он и вдруг засмеялся.

Смех был тонкий, нервный, почти детский. И от этого стало мерзко. Потому что я видел: это не театр. Это не попытка сыграть сумасшедшего. Он реально поехал. И не вчера.

— Защитить город… — снова прошептал он. — Враги… кругом враги… мне нужен… кристалл…

Он смеялся и одновременно боялся. Его плечи дрожали. Руки были ссадины — он, похоже, пытался снимать оковы сам, ломая себе кожу, пока не понял, что металл сильнее.

Я стоял, смотрел на него и вдруг понял простое: этот человек мог быть нормальным. Мог быть даже неплохим правителем — при правильной системе. Но система была не правильной. Она была построена на страхе, на амбициях, на мысли, что власть — это оружие. И оружие сожрало своего владельца.

— Вот это уже проблема, — сказал я вслух, больше себе, чем ему. — И кого мне назначать Императором?

— Кристалл… — отозвался он, будто услышал ключевое слово и зацепился. — Кристалл… защитить… спастись…

Я прикрыл дверь. Не захлопнул, не запечатал — просто прикрыл. Как закрывают шкаф, в котором лежит что-то неуместное.

— Оставить охрану, — сказал я своим. — Живой. В оковах. Никаких разговоров.

Мой кивнул, не задавая вопросов. Вопросы — это роскошь для тех, у кого есть время.

Когда мы вышли обратно в коридор, меня догнала тень — лёгкая, привычная. Нина.

Она появилась так, как всегда появлялась: будто шла рядом давно, просто ты наконец повернул голову. На лице — спокойствие, но в глазах было что-то живое. Довольство? Нет. Скорее чувство «ну что, допрыгались».

— Вернулась? — спросил я.

— Вернулась, — ответила она. — Смотрю, ты решил заняться воспитанием аристократии лично.

— Смешно, — буркнул я. — Там… Романовский. Он сломан.

Нина не удивилась. Она вообще редко удивлялась тому, что касалось людей.

— И что теперь? — спросила она так, будто речь шла о сломанной телеге, а не о троне.

Я выдохнул.

— Теперь нужно решать, кто будет сидеть в этом кресле. Потому что если не посадить никого — оно само найдёт себе хозяина. Самого мерзкого из возможных.

Нина хмыкнула.

— Сам пойдёшь править.

Я остановился и посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который только что предложил добровольно сунуть руку в капкан.

— Упаси меня боги от такого счастья.

— Ну а чего? — она пожала плечами, совершенно серьёзно в своей иронии. — Скажешь всем, что ты император — все молча согласятся. Будешь сидеть на троне и руководить. Заведёшь гарем. Пару сотен детишек.

Я почувствовал, как у меня дёрнулся глаз. Прям физически. Это было даже не раздражение — это была реакция организма на опасность.

— Меня Марина прибьёт за гарем, — сказал я ровно. — Даже за мысли о подобном.

Нина чуть улыбнулась.

— Это да. Эта может.