Мёртвые души 9. Земля

Глава 11

Строй делает вдох, чтобы ударить, и в этот момент сам подкашивается.

Я шагаю внутрь.

Если смотреть со стороны, то это, наверное, выглядит как хаос: удары, крики, вспышки магии.

Но внутри — странно спокойно.

Вокруг меня образуется полоса пустоты — как вода, раздвинутая лодкой.

Люди пытаются закрыть брешь, но каждый, кто оказывается на расстоянии клинка, теряет эту возможность.

Кто-то падает сразу, кто-то успевает сделать ещё шаг, кто-то всего лишь роняет оружие — но строй всё равно не успевает схлопнуться.

Удары по доспеху следуют один за другим.

Сотни ударов.

Они не прекращаются, пока я двигаюсь.

Где-то слева звенит по пластине меч, справа ломается об плечо копьё, сзади кто-то пытается ударить ножом под ребро.

Всё это гаснет так же, как первый воздушный сгусток — в мягком, почти ленивом отзвуке.

Кто-то из магов наконец решается ударить по своим же, чтобы достать меня.

Вспышка — и по куполу, которым они сами себя накрыли, идёт волна.

Какие-то печати не выдерживают, рвутся.

Где-то в стороне валится на землю свой же воин, пойманный чужим заклинанием.

Я не вмешиваюсь в их ошибки.

Я просто пользуюсь результатом.

Земля под ногами превращается в кашу: грязь, обломки, кровь, обрывки ткани.

Пахнет железом, дымом и потом.

Я замечаю это как факт, без эмоций.

Просто отмечаю, чтобы не поскользнуться.

Проходит ещё десять минут, пятнадцать, двадцать.

Состояние странное: тело работает, как отлаженный механизм, дыхание ровное, мышцы не забиваются.

Я знаю, что усталость придёт потом, но сейчас её нет.

Есть только ритм.

Шаг.

Удар.

Шаг.

Срез.

Шаг.

Поворот.

В какой-то момент я понимаю, что никто больше не пытается ударить меня в спину.

Не потому, что не могут — потому что тех, кто заходил сзади, больше нет.

Передо мной — всё меньше людей.

Сначала строй ломается по краю — несколько человек инстинктивно отступают назад, сбивая тех, кто позади.

Потом трескается центр — один падает, двое пытаются его поднять, трое спотыкаются.

И вот уже вся конструкция из людей, стали и страха разваливается на отдельные куски.

Кто-то бросает оружие и пятится.

Кто-то, наоборот, идёт до конца и получает свой финальный удар.

Кто-то просто замирает, не в силах ни атаковать, ни бежать.

Я их не догоняю.

Не добиваю тех, кто откровенно отступил из зоны боя.

Мне не нужны лишние трупы — мне нужно, чтобы хоть кто-то донёс до Чернова, что здесь произошло.

Тем не менее во все стороны от клинка, периодически вылетают лучи энергии, последствия которых не очень нравятся врагам.

Через полчаса я понимаю, что вокруг меня почти никого не осталось.

Те, кто ещё может держать оружие, стоят далеко, на границе лагеря.

Они не делают ни шага вперёд.

Между нами — полоса земли, на которой уже никто не шевелится.

Я оглядываюсь и двигаюсь дальше — к центру лагеря.

Туда, где должен быть командир.

Вояки расступаются сами.

Кто-то садится на землю, кто-то отступает спиной вперёд, не сводя с меня глаз.

Они уже не воспринимают меня, как врага, которого можно убить.

Я для них — событие, которое нужно пережить и забыть, если повезёт.

— Я пришёл за вашим командиром, — повторяю я, не повышая голоса.

Где-то впереди, в глубине лагеря, кто-то всё-таки собирается с духом и выходит навстречу.

А я продолжаю идти, чувствуя, как клинок в руке остывает.

Работа ещё не закончена.

Командир нашёлся почти там, где я и ожидал — ближе к центру лагеря, возле ещё не до конца разобранной командной палатки.

Его было трудно перепутать с кем-то ещё.

Хорошая броня, подогнанная, а не с первого склада. Магические нашивки на плаще. Клинок у пояса, не просто парадный. На рукавах — метки рода. Молодое лицо, ещё без той тяжёлой маски цинизма, которую носят его старшие коллеги.

Сейчас всё это мало помогало.

Он стоял на коленях.

Одна рука упиралась в землю, пальцы дрожали, цеплялись за грунт так, словно могли удержать его от дальнейшего провала. Вторая вяло висела, стянута ремнём — видно, недавно сломал или вывихнул, кто-то попытался шинировать прямо в бою.

Рядом валялись его телохранители. Несколько тел в дорогих доспехах, на которых ещё угадывались следы защитных чар. Трое лежали лицом вниз, один — на спине, глядя в серое небо тусклыми глазами, в которых уже не было вопроса.

У командира вопрос остался.

Он поднял голову, когда я подошёл ближе.

Глаза — едкие, серые, с тем самым знакомым презрением человека, привыкшего быть выше остальных только по факту рождения. Сейчас в этом презрении было много лишнего: страх, неверие, ошарашенность.

— Кто… кто ты?.. — выдавил он, сипло, глотая воздух.

Я посмотрел на него сверху вниз.

Пыль на плаще, кровь на перчатках, дрожь в плечах.

Вроде бы — всё ещё командир, но все маркеры власти уже сброшены. Остался просто парень, оказавшийся не на той стороне бойни.

— Тот, кому твой отец перешёл дорогу, — спокойно ответил я.

Он дёрнулся, будто от пощёчины.

— Отец… — он попытался выпрямиться, приподнялся на колено. — Отец скоро… он…

Фраза развалилась на несколько обломков.

В горле у него пересохло, мысли путались, опора под ногами исчезла не только в буквальном смысле.

Я молча ждал.

В какой-то момент взгляд у него фокусируется.

Он стиснул зубы, пытаясь собрать остатки себя в кучку. Пальцы вонзились в землю крепче, дыхание выровнялось.

Магия пошла столько же привычным, сколько и отчаянным путём.

Я почувствовал, как вокруг него сгущается воздух, как под кожей загораются светлые узлы силы. Он тянул всё, что ещё оставалось не разобранным в этом лагере: остатки ритуальных печатей, обрывки чужих заклинаний, полумёртвые резервы своих магов.

Кто-то на его месте бросился бы на колени и начал просить.

Он выбрал драться.

Это было… не то чтобы достойно, но хотя бы честно.

— Ты думаешь, если убьёшь меня… — он поднял глаза, и в них на секунду вспыхнула привычная гордость Черновых. — Отец отступит? Ты… ничего… не понимаешь.

— Возможно, — согласился я. — Но это не меняет того, что у тебя кончились варианты.

Я стоял в двух шагах от него, клинок — опущен, не в боевой стойке.

Он видел это и, кажется, решил, что у него есть шанс.

Порыв ветра поднял в воздух пыль, мелкий мусор, обрывки бумаги.

Сила вокруг него сгущалась, собиралась в один жгут. На долю секунды пространство стало вязким, как густой сироп. Воздух попытался ударить мне в грудь, пробить доспех, вытолкнуть сердце из клетки, остановить дыхание.

Попытался.

Я даже не двигался.

Доспех среагировал сам — пластины чуть сместились, якорь внутри подтянул силу, переработал, растворил.

Для меня этот удар выглядел как ещё один порыв ветра, чуть более тяжёлый, чем обычный.

Парень понял это.

Лицо у него сначала вытянулось, потом схлопнулось в какой-то болезненный, перекошенный комок.

Он попробовал ещё раз.

Снова поднял силу.

На этот раз попытался ударить не напрямую, а опрокинуть меня, подняв землю из-под ног.

Под ногами чуть дрогнуло.

Грунт попытался сыграть волной — и сразу же успокоился, не нашёл точки опоры.

Он дышал уже так, как будто бегал по ступеням башни туда-обратно раза три без остановки.

— Хватит, — сказал я тихо. — Ты уже всё сделал, что мог.

По его лицу прошла судорога.

Он понятия не имел, что со мной теперь делать.

Его учили командовать, атаковать, подавлять, но не учили признавать тот момент, когда сила перестаёт иметь значение.

В какой-то момент вместо ярости пришло то, чего он, возможно, боялся больше всего.

Осознание.

— Ты… не должен… — начал он, но так и не закончил.

Клинок двинулся легко.

Без рывка, без особого замаха — просто короткое, точное движение, как точка в конце предложения, которое уже и так понятно.

Я вонзил его в грудь — ровно туда, где сходились все его попытки собрать себя обратно.

Его глаза расширились.

Не от боли — от неожиданности того, насколько быстро всё закончилось.

Ни речи о чести.

Ни пафоса.

Ни обещаний от моего имени, ни проклятий с его стороны.

Просто действие.

Он попытался вдохнуть ещё раз.

Не смог.

Тело качнулось, потеряло опору — и тихо осело на землю.

Я выдернул клинок, встряхнул его от невидимой пыли и даже не стал смотреть, насколько ровно он упал.

Моя работа здесь была закончена.

Возвращаться в лагерь по своим же следам всегда странно.

Ты идёшь через ту же самую территорию, через те же кусты, мимо тех же кочек.

Но мир вокруг уже другой.

Я не оглядывался.

Слева и справа оставались поваленные палатки, разбитые повозки, разбросанные доспехи. Где-то вдали слышались редкие стоны раненых, кто-то полз к лесу, пытаясь уйти подальше от этого участка земли.

Я не собирал трофеи.

Не останавливался, чтобы проверить, кто ещё дышит, а кто уже нет.

Не добивал и не лечил.

Это была не победа на парад.

Не битва, о которой слагают песни.

Это была операция.

Задача: убрать конкретную фигуру и показать тем, кто выживет, насколько бессмысленно вставать в одну колонну с этим родом.

Я шёл через лагерь тем же шагом, каким пришёл.

Клинок висел спокойно у бедра.

Доспех постепенно глушил остатки напряжения, возвращаясь к обычному состоянию.

Где-то на краю, у первых деревьев, я почувствовал на себе взгляд.

Кто-то стоял, спрятавшись за стволом, слишком далеко, чтобы я мог рассмотреть лицо, но достаточно близко, чтобы ощутить то странное, плотное внимание.

Не страх и не ненависть — интерес.

Я остановился на секунду.

— Жить хочешь — живи, — сказал я в пустоту, в сторону леса. — Но не вздумай строить лагерь ближе, чем в сотне километров.

Ответа не последовало.

Только лёгкое шевеление ветвей, как от порыва ветра.

Я пожал плечами и пошёл дальше.

Обратная дорога оказалась тяжелее, чем путь туда.

Тогда я шёл с задачей.

Сейчас — с результатом.

Лес был всё тем же: стволы, тень, редкие птицы, осторожно притихшие после звуков давнего боя. Если прислушаться, где-то вдалеке всё ещё слышались отголоски разбегающегося лагеря — чей-то крик, лязг, треск ломаемых ящиков. Но по мере того как я уходил дальше, всё это оставалось позади, смешиваясь с фоном.

Шаг за шагом приходило то, чего не было в бою.

Усталость.

Не резкая, не обвалом — а как вода, медленно поднимающаяся из-под пола.

Сначала — тяжелеют ноги.

Потом — дыхание становится чуть глубже.

Потом — руки начинают отзываться лёгким ноющим ощущением, как после долгой тренировки.

Доспех честно держал форму, якорь внутри продолжал работать ровно.

Но тело всё равно напоминало: ты не машина, не забывай.

Я шёл, и мысли двигались примерно в том же темпе.

Медленно, тяжело, но без остановок.

Война стала личной давно.

Где-то в мёртвых мирах, где в меня кидали чудовищ только ради того, чтобы посмотреть, выдержу или нет.

Условность «человечество против абстрактного зла» давно сменилась конкретикой: я против тех, кто решил использовать душу как расходник.

Абсолют.

Первородные.

Теперь Черновы.

Они разные, но у всех один и тот же почерк: «мы выше, мы знаем, как правильно, вы — просто материал».

Раньше я просто ломал те куски системы, которые стояли перед носом.

Теперь приходилось ломать тех, кто эту систему обслуживал и от неё кайфовал.

Сын Чернова был не последней целью.

Просто ещё один шаг по лестнице, по которой давно нельзя идти обратно.

Я поймал себя на честной мысли: да, я стал угрозой.

Не только для врагов.

Для всех.

Человек, который может в одиночку вырезать лагерь почти в две тысячи человек и вернуться домой пешком, — это не просто защитник города. Это инструмент, от которого нормальные люди предпочли бы держаться на расстоянии.

Внутри якорь бил ровно и спокойно, как второй пульс.

Эфирное тело шевелилось, отзываясь на каждый шаг.

Раньше я думал о силе как о ресурсе: чем больше, тем лучше.

Сейчас всё чаще ловил себя на другом: чем больше, тем аккуратнее нужно с ней обращаться. Не потому что жалко врагов, а потому что любой лишний шаг в этом направлении делает тебя всё менее похожим на человека.

Я усмехнулся.

Глубокая философия, конечно, для человека, который только что устроил полчаса резни из-за одного имени.

Впереди показались стены.

Наш город — не самый большой, не самый богато одетый, но… мой.

Наш.

По мере приближения к воротам шум становился привычнее: голоса, стук, лай собак, звон железа. Жизнь, которая продолжалась здесь, как будто где-то в сорока километрах не лежит целый лагерь мёртвых.

В этом всегда было что-то неправильное и правильное одновременно.

Перед воротами я замедлил шаг.

Не потому что не мог идти дальше — просто рефлекторно: нужно было собрать остатки мыслей в кучку перед тем, как снова надеваешь маску «лидера».

И в этот момент, краем зрения, я увидел движение у леска, чуть в стороне от дороги.

Тень.

Силуэт.

И — на долю секунды — вспышка ярко-синих глаз.

Таких, которые я уже видел недавно.

Таких, от которых кожа помнит странный холод.

Я остановился, всматриваясь в густую зелень.

Там — ничего.

Только ветви, немного игривый ветер, играющий с листвой. Ни ауры, ни явного магического следа. Пусто.

Я фыркнул.

— От усталости ещё и мерещиться начнёт… прекрасно, — пробормотал я вполголоса.

Стражники на воротах, кажется, решили, что это не им адресовано, и сделали вид, что ничего не слышали.

Я подтянул плащ, поправил ремень с клинком и прошёл внутрь.

Город выдохнул мне навстречу.

А я, наконец, позволил себе вдохнуть поглубже.

Штаб после Ростова жил как после пожара: стены целы, люди на местах, даже порядок какой-то есть — но воздух всё равно пахнет гарью и усталостью. Я сидел за столом, пытался заставить себя читать доклады, а мысли снова и снова цеплялись за одно и то же: слишком быстро всё разгоняется. Вчера — царь. Сегодня — Чернов. Завтра, кажется, сама земля начнёт требовать отчёта.

Дверь распахнулась без стука. Не потому что хамство — потому что так входят, когда речь не о «можно», а о «сейчас».

— Доклад с внешнего кольца, — сказал связной, и по голосу было понятно: он бы предпочёл принести плохую новость о налогах, чем то, что сейчас скажет. — Дозор с юго-востока. Они… видят движение.

— Чернов? — спросил кто-то из офицеров, ещё до того как я поднял взгляд.

Парень сглотнул.

— Не похоже.

И вот это уже стало интересно. Черновы были слишком привычной бедой: грязной, наглой, человеческой. С ними всё понятно — жадность, власть, страх, интриги. А «не похоже» в нашем мире обычно означало «потом будешь жалеть, что спросил».

— Говори нормально, — сказал Илья. Он стоял у карты, но руку не опускал, будто уже готов был схватить карандаш и вычертить новую линию обороны.

— К городу движется армия. — Связной вытянулся, как на построении. — Не людская. Фигуры крупные. Идут плотными рядами. Рост… выше человека на голову, а у некоторых — на две. Мускулатура… как у быков. Оружие — тяжёлое. Палки, топоры, что-то похожее на кривые клинки. Шлемы грубые, но однотипные. На дистанции лица не разобрали, но… силуэты звериные.

В комнате повисла тишина. Такая, когда никто не хочет первым сказать вслух то, что уже подумал.

— Мутанты? — выдавил один из младших командиров.

— Иные? — пробросил другой. — Или… из тех миров?

— Наёмники? — осторожно спросила Марина. — Чернов мог…

Я поднял ладонь, и голоса стихли.

Связной продолжил, уже тише:

— И ещё… они давят. Это сложно объяснить. Дозор говорит, что давление чувствуется даже когда их не видно. Как будто воздух становится тяжелее. Лошади нервничают. Птицы уходят. Собаки во дворах воют.

Я медленно выдохнул. Давление… да. Я знал это ощущение. Оно не магическое в привычном смысле, не «сильный маг рядом», а что-то более примитивное и честное: сила стаи. Сила тысячи тел, которые согласились в одном — идти вперёд и ломать всё на пути.

Офицеры зашевелились, заговорили одновременно.

— Это не Черновы, точно.

— Может, это вообще не из Империи

— А если это… те? Сказочные? Орки?

— Сказки сказками, но вот тебе войско под боком. Да и есть нечто подобное в одном из соседних миров.

Илья уже тянулся к карте.

— Если они выйдут к полям, у нас будет полдня, максимум. Южные укрепления выдержат, купол…

— Купол выдержит, — сказал я, и голос прозвучал спокойнее, чем я ожидал. Не потому что я был храбрее всех. Потому что устал паниковать. — Вопрос не в этом.

Марина посмотрела на меня внимательнее.

— Ты же видел таких, помнишь я просила помочь с конфликтом?

Я кивнул, не отводя взгляд от стола, будто на дереве могли проявиться силуэты вражеских колонн.