Я еще скелет? Да сколько можно!

Глава 16

Роскошный бальный зал резиденции мэра Готорна, огромные панорамные окна открывали вид на ночной город — россыпь огней, раскинувшихся за глубокой, зияющей пропастью. Внутри же, под сводчатыми потолками, расписанными фресками древних героев, царила атмосфера едва сдерживаемой паники. Аристократы и другие влиятельные люди стояли небольшими группами, нервно перешёптываясь за веерами и бокалами. Кто-то пытался сохранить подобие светской беседы, но голоса звучали фальшиво, а смех натянуто.

В центре зала стоял Исаак Гольдштейн. Былой образ лоска и респектабельности его сегодняшнего костюма разрушали детали, которые невозможно было не заметить: свежие, грубо зашитые раны на лице и руках, багровые синяки, едва прикрытые воротником. Следы резни в его собственном офисе.

Он держал бокал шампанского и широко, почти по-звериному улыбался, встречая испуганные взгляды гостей.

«Трусы», — мысленно отметил он, обводя взглядом зал. — «Предатели. Каждый из вас ел с моей руки, брал мои деньги. А теперь? Теперь дрожите при виде своего нового хозяина, как крысы, загнанные в угол».

Его взгляд скользнул дальше, останавливаясь на массивной фигуре, возвышающейся у трибуны. Мэр Готорн, огромный медведь-зверолюд в парадном мундире.

«И ты, Готорн… Мерзкий, лицемерный ублюдок. Наслаждайся своим триумфом, пока можешь».

Но даже сквозь ярость, сквозь ненависть, которая кипела в груди, Исаак признавал: он пришёл сюда не для того, чтобы спорить или оправдываться. Он лишь хотел убедиться, что медведь его действительно предал. Взглянуть ему в глаза и увидеть этот фарс своими глазами.

Потому что ему уже всё равно.

Готорн неторопливо поднялся на трибуну, его массивные лапы легли на полированные перила, дерево тихо скрипнуло под весом и мэр окинул зал тяжёлым, оценивающим взглядом. Без всякого магического усиления его глубокий, властный голос заполнил пространство.

— Господа, — начал он по-отечески. — Я собрал вас здесь не для развлечения или светских бесед, а чтобы напомнить об основах нашего процветания.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Порядок, дисциплина и справедливость.

Его взгляд медленно скользил по лицам — от одного аристократа к другому, от торговца к банкиру. Каждый, на кого он смотрел, непроизвольно вжимался в плечи.

— В последнее время, — продолжил Готорн, и его тон стал чуть жёстче, — некоторые из вас забыли об этих принципах. Финансовые махинации, уличные войны, бессмысленные жертвы среди невинных граждан. Это недопустимо.

Последнее слово прозвучало как удар молота. Зал замер.

— Я долго наблюдал. Я знаю всё, что происходит в моём городе. Каждую мельчайшую сделку, причины каждого предательства, каждую каплю крови, пролитую на моих улицах. — Он сделал короткую паузу. — И я вынес свой вердикт.

Аристократы переглядывались, словно пытаясь успеть найти виноватого вместо них.

— Эпоха вседозволенности окончена, — объявил мэр. — Отныне каждый из вас будет служить общему благу. Не своим интересам и не своей жадности, а городу. Моему городу.

Его взгляд снова окинул зал.

— А тот, кто откажется…

Пауза растянулась на долгую секунду.

— … тот будет устранён, как ядовитая опухоль.

Слова повисли в воздухе, для многих из них это был приговор. Следом Готорн сделал едва заметный жест рукой и двери зала распахнулись. В помещение вошли люди в официантских костюмах — на первый взгляд, обычная прислуга, но под их белыми куртками проступали очертания брони, а в глазах этих «официантов» не было ни капли подобострастия.

Элитная гвардия.

Они быстро двинулись по залу, собирая со столов бокалы с вином, шампанским, всё, что содержало хоть каплю алкоголя. Взамен оставляли графины с водой и тарелки с чёрствым хлебом.

— Что… что это значит? — пробормотал кто-то из гостей.

Готорн повернулся к нему и на его морде играла тень добродушной улыбки.

— Алкоголь затуманивает разум, — произнёс он, словно объясняя очевидное. — Он делает моих слуг неэффективными. А вы все, господа, — мои слуги. И я требую от вас максимальной эффективности.

Это было публичное унижение аристократов. Демонстрация того, что их привилегии, их статус — ничто перед волей этого правителя города.

Гольдштейн наблюдал за сценой и улыбка не сходила с его лица. Один из «официантов» подошёл к нему, протягивая руку за бокалом. Исаак, презрительно на того зыркнув, вылил остатки шампанского прямо гвардейцу на голову, а затем сам поставил бокал ему на поднос. Но гвардеец даже не изменился в лице.

«Интересно», — подумал орк, его клыки блеснули ухмылке. — «Чем же закончится этот цирк? Я знаю, что я здесь — главная цель. Но что именно ты задумал, медведь? Какой спектакль ты мне покажешь?»

Готорн перевёл взгляд на Гольдштейна. Весь зал словно замер, даже дыхание притихло.

— Есть те, — начал мэр медленно, — чья деятельность нанесла городу особый вред.

Он сделал тяжёлый шаг вперёд.

— Исаак Гольдштейн, твоя финансовая империя стала источником хаоса на моих улицах. Ваши методы привели к войне, а твои действия испачкали половину городского совета.

Готорн шагнул ещё трижды, его взгляд буравил орка.

— В рамках новой эпохи строгости, ты отстраняешься от всех дел. Твой «Банкирский дом» переходит под управление города.

Ещё один шаг.

— А ты… будешь арестован.

Тишина. Ни одного малейшего звука, никто не смел даже дышать, наблюдая происходящее.

Гвардейцы образовали вокруг Гольдштейна кольцо, их руки легли на эфесы мечей, но никто не предпринимал никаких иных действий. Готорн давал ему шанс на унизительную, но бескровную сдачу.

Улыбка орка медленно таяла, он смотрел на мэра и в его глазах мелькнуло острое любопытство. Тогда он сделал широкий шаг вперёд, игнорируя десятки лезвий мечей, которое направились на него.

Гвардейцы напряглись, но Гольдштейн всё шагал и шагал, заставляя тех отодвигаться всё дальше, пока орк не остановился буквально в метре от мэра, лицом к лицу.

— Я хорошо вам послужил, мэр?

Готорн промолчал. Он просто неподвижно смотрел на орка, словно безмолвно выражая: «Твоя служба была ничтожна. Ты был лишь инструментом, о котором не стоит и вспоминать».

Гольдштейн стоял, вглядываясь в глаза медведя, и понимание медленно, неумолимо росло в нём.

«Вся моя служба… все мои усилия… всё, что я отдал ему… всё это было принято как должное и выброшено за ненадобностью».

От злости, которая кипела в нём последние дни, не осталось и следа.

«Я был прав. Я для него никто».

На лице Гольдштейна снова появилась улыбка, но теперь совершенно довольная, почти благодарная. Он всё понял и принял правила новой игры.

Орк отвесил ему лёгкий саркастический поклон.

— Что ж, благодарю за разъяснение.

Он развернулся и вскользь осмотрел вертящихся вокруг него «официантов».

— Взять его. — лишь пара слов от мэра.

Зал ожил. Опытные гвардейцы кинулись на него со всех сторон.

Среагировала не только охрана окруживая его, но и остальные бойцы, бывшие здесь. Их было несколько десятков, они будто боялись его отпускать.

Первый удар — копьё, нацеленное в грудь, Гольдштейн отвёл его от себя голыми руками и атаковал в лицо. Тот пошатнулся и осел на колени, не в силах справиться с опытным орком. Второй гвардеец атаковал сбоку, целясь мечом в бок, но Исаак мгновенно пригнул ноги и опустился лопатками на пол, пропуская клинок над собой. Затем ему оставалось лишь опереться рукой и сделать разворот ногами. Сразу несколько гвардейцев повалились с воем. Орку удалось вырваться из плотного окружения, но охраны все равно было слишком много.

Арбалетные болты со свистом пролетали мимо, один оцарапал плечо, другой вонзился в бедро. Гольдштейн рычал от боли, но не останавливался. Он не пытался прорваться сквозь толпы стражников, потому что знал, что это самоубийство. Он теперь планомерно отступал, парируя удары, шаг за шагом приближаясь к единственному выходу — окну.

— Не дайте ему уйти! — орал командир.

Гольдштейн широко замахнулся мощной рукой, заставляя гвардейцев отпрыгнуть назад, и в этот момент схватил ближайшего стражника за ворот брони, а затем, рыча, вышвырнул того в окно.

Стекло взорвалось фонтаном осколков. Гвардеец с криком улетел в крайне глубокую пропасть, его отчаянный вопль всё удалялся.

Гольдштейн прыгнул на подоконник.

Холодный ветер ударил ему в лицо. Внизу, далеко-далеко, мерцали огни ночного города. Этот особняк был построен на большом возвышении и с этой стороны его окна выходили на скалистую тёмную пропасть, глубокий каньон или скорее ров для сдерживания нападений. И эта тьма вот-вот готовилась поглотить его.

Исаак медленно обернулся, на его лице расползлась безумная, торжествующая ухмылка. Кровь текла из ран, капая на осколки стекла у его ног, а глаза горели лихорадочным блеском.

— Что тормозим? Испугались? — прохрипел он, видя, что никто из охранников почему-то не реагирует.

— Сдавайся, Гольдштейн. Тебе некуда бежать! — голос мэра прокатился по залу.

Исаак запрокинул голову и рассмеялся. Громко, утробно, с надрывом — смех сумасшедшего, которому больше нечего терять.

— Некуда бежать? — он расправил руки в стороны, балансируя на краю. — А мне и не нужно!

И он упал назад.

Гвардейцы рванулись к окну, но было уже поздно. Гольдштейн исчез, пожранный абсолютной тьмой пропасти.

— Он… он действительно прыгнул! — выдохнул один из стражников, хватаясь за подоконник и в пучину.

— Мёртв, — буркнул другой. — Никто не выживет после такого падения.

Мэр подошёл к окну с особенно мрачным лицом.

— Проверьте! — выкрикнул он.

Один из гвардейцев, всматривающийся в темноту, вдруг отпрянул от окна с совершенно бледным лицом.

— Он… он… — голос стражника сорвался на визг. — Он бежит! По стене! Он спускается по стене!

Мэр сам выглянул наружу.

Массивная фигура орка, цепляясь когтями за малейшие выступы в каменной кладке, двигалась вниз с невероятной скоростью. Он даже не карабкался, а почти буквально бежал, словно гравитация перестала на него действовать. Совсем скоро его силуэт уже мелькал в свете уличных фонарей, становясь всё меньше, пока не растворился в темноте улиц.

— Вот же живучий ублюдок! — с раздражением процедил мэр.