Я еще скелет? Да сколько можно!

Глава 15

Три слуги суетились вокруг Исаака Гольдштейна, помогая ему облачиться в парадный костюм. Массивный орк стоял перед зеркалом в полный рост, позволяя им застёгивать пуговицы расшитого жилета и поправлять воротник белоснежной рубашки.

Он следил за тем, как слуги разглаживают складки на рукавах, как один из них осторожно поправляет тяжёлую золотую цепь с печатью Банкирского дома на его груди.

— Голубой галстук или чёрный, господин? — робко спросил один из слуг, протягивая оба варианта.

— Чёрный, — ответил Гольдштейн спокойно, почти безразлично. — Сегодня не день для цветов.

Слуга закивал и принялся повязывать галстук умелыми пальцами.

«Всё под контролем», — подумал Гольдштейн, глядя на своё отражение. — «Готорн хочет устроить мне допрос? Пусть попробует. У меня есть рычаги. Есть союзники. Я не какой-то безродный авантюрист, которого можно просто выкинуть на улицу».

Он почти поверил в это.

Дверь кабинета распахнулась без стука.

Гольдштейн резко обернулся, его рука инстинктивно дёрнулась к поясу, где обычно висел меч, но сейчас там не было ничего — только дорогая ткань парадного костюма.

В проёме стоял мужчина. Высокий, стройный, одетый в безупречный тёмно-синий сюртук с серебряными пуговицами. Его седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, а на лице застыла маска холодного, почти ледяного презрения.

Юрген, еще один его старый знакомый — партнёр по бизнесу.

— Юрген? — Гольдштейн нахмурился. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен быть…

Юрген молча шагнул вперёд. В руках он держал свёрнутый пергамент, перевязанный алой лентой и скреплённый массивной восковой печатью — печатью Совета директоров Банкирского дома.

Гольдштейн замер. Слуги, почувствовав напряжение, поспешно отступили к стенам, склонив головы.

Юрген протянул пергамент. Он не произнёс ни слова — только смотрел на Гольдштейна.

Гольдштейн взял пергамент. Текст был написан безупречным каллиграфическим почерком, но за ним скрывался приговор.

«Решением экстренного заседания Совета директоров Банкирского дома, Исаак Гольдштейн отстраняется от всех руководящих должностей с немедленным вступлением в силу. Все активы, принадлежащие господину Гольдштейну, переходят под управление Совета. Название компании изменяется на 'Объединённый торговый банк».

Господин Гольдштейн обязуется покинуть территорию банка в течение двадцати четырёх часов.

С уважением,

Совет директоров'.

Гольдштейн медленно поднял взгляд. Его челюсть сжалась так сильно, что клыки заскрипели.

— Что это ещё значит? — в его тихом звучала неприкрытая угроза.

Юрген не ответил. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Гольдштейна так, словно тот был надоевшей проблемой, которую наконец-то решили.

— Юрген, — Гольдштейн сделал шаг вперёд, сминая пергамент в кулаке. — Отвечай мне! Что это значит?

— Это значит, — наконец, почти скучающим тоном произнёс Юрген, — что ты больше не нужен.

Паркет под ногой Гольдштейна треснул. Слуги, прижимавшиеся к стенам, вздрогнули.

— Не нужен⁈ — голос орка сорвался на рычание. — Я создал этот банк! Я!

— А ещё ты создал проблемы, — холодно парировал Юрген. — Ты превратил наш когда-то успешный бизнес в мишень для мэра, для «Подполья», для всего проклятого города! Твои методы, твои махинации, твои амбиции… Ты стал токсичным активом, Исаак.

Гольдштейн сжал кулаки. Он тяжело и прерывисто дышал, а в горле нарастал низкий, утробный рык.

— Токсичным? — он сделал ещё шаг вперёд. — Я поднял этот банк с нуля! Я вытаскивал нас из кризисов годами! Я сделал нас теми, кем мы стали!

— И ты же разрушил всё это, — Юрген не отступил ни на шаг. Его рука легла на эфес меча, висевшего на поясе. — Совет принял решение единогласно. Ты уходишь прямо сейчас.

Что-то щёлкнуло в голове Гольдштейна.

Ярость, которую он сдерживал последние дни, последние часы, вырвалась наружу, как река, прорвавшая плотину.

Он издал рык — низкий, первобытный, звериный — и с размаху ударил ногой по полу.

Паркет из красного дерева, отполированный до зеркального блеска, взорвался фонтаном щепок. Доски треснули, провалились внутрь, образовав воронку. Мраморная плитка под паркетом раскололась.

Слуги с криками бросились к дверям, спотыкаясь друг о друга. Один из них упал, но тут же вскочил и скрылся за дверью.

Юрген вздрогнул. Его маска презрения на мгновение дала трещину — на лбу проступила капля пота.

Гольдштейн медленно выпрямился. Его дыхание было тяжёлым, руки так и дрожали от ярости. А затем он повернулся к стене.

На ней, среди дорогих гобеленов и картин, висел топор. Массивный, старый, с зазубренным лезвием и рукоятью, покрытой трещинами. Топор его отца, оружие, которым тот рубил врагов на полях сражений, пока не продал свою честь за золото эльфийских лордов.

Гольдштейн снял топор со стены. Тяжесть его была знакомой, почти утешительной.

Он медленно повернулся к Юргену.

— Токсичный актив, — повторил он тихо, почти шёпотом. — Значит, я токсичный актив.

Юрген выхватил меч, сталь со звоном вышла из ножен.

— Исаак, не делай глупостей…

Последнее, что увидели слуги, захлопывая за собой дверь, — это то, как Гольдштейн взмахнул топором.

Звон стали. Грохот опрокинутой мебели. Короткий, прервавшийся крик.

А потом — тишина.

Дверь кабинета медленно распахнулась.

Гольдштейн вышел на порог. Его парадный пиджак был забрызган тёмными пятнами. В руке он всё ещё держал топор отца — лезвие блестело влагой. Он остановился, не спеша вытирая клинок о рубашку, сорванную с тела Юргена, которое безжизненно лежало за его спиной среди обломков мебели.

Слуги, столпившиеся в коридоре, замерли, прижимаясь к стенам. Их лица были белыми как мел.

Гольдштейн посмотрел на них. Его взгляд был пустым, отрешённым.

— Уберите это, — сказал он, кивая в сторону кабинета. — И готовьте карету.

— К… к мэрии, господин? — пролепетал один из слуг.

Гольдштейн бросил взгляд в сторону выхода из особняка. Там его ждала карета, готовая везти его на встречу с Готорном. На трибунал.

Потом он медленно повернулся в противоположную сторону — туда, где находился зал заседаний Совета директоров.

— Нет, — его губы растянулись в кривой, безумной усмешке. — Собрание у Готорна подождёт.

Он сделал шаг вперёд, волоча за собой топор. Лезвие царапало пол, оставляя за собой тонкую красную полосу.

— Кажется, у меня назначена встреча с Советом директоров, — пробормотал он себе под нос. — Я ведь главный виновник торжества. Значит, имею право задержаться.

Слуги не посмели его остановить.

Роскошный зал заседаний «Банкирского дома Гольдштейн» тонул в полумраке вечера. Массивный стол из чёрного дерева, отполированный до зеркального блеска, отражал свет магических ламп. За ним восседали пятеро разумных в дорогих костюмах — Совет директоров с тяжёлыми перстнями на пальцах. Каждый из них был непомерно богат, но эти деньги были пропитаны чужой кровью. По этой же причине по периметру зала застыли их телохранители — двадцать элитных бойцов в чёрных доспехах, руки на эфесах мечей.

Старший директор, седой орк неторопливо допивал вино из хрустального бокала.

— Итак, господа, — его голос был спокоен, почти безразличен, — вопрос о смещении Исаака Гольдштейна с поста главы банкирского дома решён единогласно. Завтра утром мы объявим об этом публи…

Двери зала внезапно взорвались с оглушительным грохотом.

Тяжёлые створки из дуба, каждая толщиной с руку взрослого человека, вылетели с петель и рухнули внутрь, подняв облако пыли. В проёме стоял Исаак Гольдштейн. Он был при параде, во всей «красе», парадный, но окровавленный костюм, разорванный на груди, и огромный топор отца в руках — древнее оружие с широким лезвием, на котором ещё не высохла свежая кровь.

Директора замерли, телохранители мгновенно выхватили оружие, выстраиваясь защитным полукругом перед столом.

Гольдштейн медленно переступил порог. Его глаза были пусты — два чёрных провала, в которых не осталось ничего человеческого.

— Исаак, — старший директор поднялся с места, его голос зазвенел стальной ноткой предупреждения. — Ты совсем ополоумел? Положи оружие, сейчас же!

Гольдштейн не ответил. Он сделал ещё шаг. Топор волочился по полу, оставляя за собой красную полосу.

— Я сказал… — директор не успел договорить.

Гольдштейн сорвался с места.

Первый телохранитель, ближайший к двери, даже не успел поднять меч. Топор обрушился сверху, раскалывая череп вместе со шлемом. Кровь брызнула фонтаном, тело охранника рухнуло, но Гольдштейн уже двигался дальше.

Второй боец попытался нанести удар сбоку — короткий, точный выпад мечом в незащищённый бок. Гольдштейн даже не попытался парировать. Он развернулся всем телом, пропуская клинок мимо себя на волосок, и рубанул топором горизонтально. Лезвие прошло сквозь доспех, словно сквозь пергамент, отсекая руку телохранителя по плечо. Тот закричал, падая на колени.

— ОСТАНОВИТЕ ЕГО! — рявкнул один из директоров, вскакивая с места.

Но Гольдштейна уже было не остановить.

Он двигался как зверь — следуя лишь слепой, первобытной ярости. Топор взлетал и опускался с механической точностью мясника на бойне. Один удар — и голова охранника отлетела в сторону, катясь по полу. Второй удар — и ещё один воин упал, держась за разрубленный живот.

Пол зала, некогда сияющий белизной мрамора, превращался в скользкую красную кашу. Гольдштейн не замедлялся, его сапоги скользили по крови, но он балансировал, словно танцор на льду, уворачиваясь от ударов, наклоняясь, пригибаясь, крутясь.

Один из телохранителей, крупный зверолюд с секирой, попытался атаковать в лоб. Он замахнулся широко, целясь снести Гольдштейну голову. Орк присел, пропуская удар над собой, и рубанул топором по коленям противника. Сухожилия лопнули с мерзким хрустом и зверолюд рухнул с воем. Гольдштейн даже не добивал его — просто переступил через корчащееся тело.

— С-стража, — один из директоров, самый молодой, дрожащей рукой пытался вытащить из-за пояса изящную саблю, но тут же выронил её из руки. — бесполезные вы ублюдки, з-защищайте нас! Вперёд, скорее!

И тут Гольдштейн просто швырнул топор.

Массивное оружие вращалось в воздухе, пролетая всё расстояние за долю секунды, как выстрел. Лезвие вонзилось прямо в грудь молодого, ломая рёбра и разрывая сердце. Директор застыл с открытым ртом, из которого хлынула кровь, а затем медленно осел на колени и рухнул лицом вниз.

Гольдштейн подошёл к трупу, наступил ногой на плечо и выдернул топор. Звук хруста костей эхом разнёсся по залу.

Старший директор отступил к стене, его рука дрожала, когда он выхватывал из-за пояса короткий меч.

— Исаак… ты обезумел…

— Обезумел? Нет. Я просто… вспомнил.

Он сделал шаг вперёд, топор медленно поднимался.

— Вспомнил, кто я. Не банкир и не делец, я — сын вождя. Воин и убийца.

Старший директор попытался парировать удар. Меч лязгнул о топор, но сила удара была такой, что клинок вылетел из рук, звякнув о дальнюю стену.

— Исаак… постой… мы можем…

Топор опустился и тёплая кровь залила орку весь торс, но его глаза уже присматривали следующую жертву.

— Ты, — чиркнул он топором в воздухе, указывая на вжавшегося в угол многоуважаемого и важного директора.

Тот тут же сглотнул.

— Ч-что я?

Но орк и не думал отвечать. Один быстрый замах и огромный топор уже полетел точно в голову предателя, разрубив ту пополам.

— А теперь ты, — Гольдштейн повернулся к следующему бывшему коллеге.

Чистокровный человек с сединой дрожал за спинами свох накачанных молодых солдат. Наверное, больше всего на свете сейчас он хотел спастись отсюда, а когда орк указал на него пальцем, его душа с визгом вырвалась наружу. Он кричал и пытался отдавать приказы своим слугам, но те встали как вкопанные.

— Твою мать! — он быстро озирался по сторонам в поиске несуществующего выхода. — Гольдштейн, п-пощади! Я-я… Я тебе в-всё отдам!

Но орк всего-лишь вернул себе топор и двинулся к нему. Жалкие остатки охраны уже убитых директоров даже не понимали что им делать, они не могли ни напасть, ни сбежать, ведь Гольдштейн контролировал каждый их шаг.

Вот один арахнид вскочил к потолку и, запустив паутину прямо к панорамному окну, попытался притянуться на ней. Но орк, даже толком не взглянув на него, метнул вслед за ним один из трупов, арахнид потерял равновесие и свалился многочисленными лапами к потолку. Когда же Гольдштейн приближался к директору, он просто скучно опустил на охранника-арахнида лезвие топора и вспорол его брюхо.

— Го… Гольдш…. ГОЛЬДШТЕЙН! Умоляю тебя, всё что ты захочешь⁈ Ну хочешь, этот банк, весь этот банк, оставь его себе, я был не прав! ВСЕ МЫ БЫЛИ НЕ ПРАВЫ! У-умоляю тебя!

Но Гольдштейн не проронил ни слова. Ещё секунду спустя орк уже резал всю его охрану, одного за другим, как тонкие веточки.

— Прости меня! Я дарю тебе свой особняк… — выпалил он, наблюдая уже нависающую над ним огромную тень. — Моё собственное дело, оно теперь тоже твоё! — но орк даже и не думал останавливаться. — Агх, мало⁈ Т-ты помнишь мою жену⁈ Забирай эту шалаву тоже! А ещё у меня есть три прекрасных дочурки, они уже помолвлены, но это не проблема! Ради тебя я… я…

От отчаяния директор полностью ослаб в ногах и упал перед ним на колени. Он прикрывал голову руками и больше не мог смотреть орку в глаза.

— Всё что угодно сделаю, прошу тебя, Гольдшт…

Всего спустя один взмах топора его отчаянный крик обратился кровавым предсмертным хрипом.

Окинув покрытый кровью зал, Гольдштейн с удовлетворением уставился на следующих жертв.

— Какие же вы мерзкие. У вас всех только одно право — мучительно сдохнуть от моих рук.

Через двадцать минут Гольдштейн уже стоял посреди зала заседаний, заваленного трупами. Тяжёлое, хриплое дыхание вырывалось из его груди. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя пустоту.

Он посмотрел на свои руки. Они были покрыты кровью — чужой и своей собственной, пальцы всё ещё сжимали рукоять отцовского топора и его лезвие блестело красным в тусклом свете магических кристаллов.

Вокруг — тела. Пятеро директоров, его бывших партнёров, лежали в неестественных позах. Их охрана валялась рядом — разрубленная, растерзанная. Дорогие ковры впитывали кровь, превращаясь в багряное месиво. Стены были забрызганы, стол для переговоров расколот пополам.

Дело всей его жизни, его империя. То, что он строил десятилетиями, отказываясь от традиций клана, от пути отца, ради чего учился, унижался, лез наверх по головам… Всё это лежало вокруг него в виде разорванных тел и обломков мебели.

' Я… я уничтожил это собственными руками'.

Топор выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на пол.

Гольдштейн медленно опустился на колени. Не от горя и не от раскаяния, а от внезапного, ослепительного осознания.

«А что, если… что, если это и был план Подполья?»

Мысль пронзила его сознание, как ледяной клинок.

«Спровоцировать меня. Заставить уничтожить самого себя. Возможно они знали… знали, что я не стерплю предательства, что сорвусь. И они… использовали это».

Ярость, которая кипела в нём всего минуту назад, испарилась.

Месть. Месть тому гению, кто дёргал за все эти ниточки. Кто превратил его, Исаака Гольдштейна, в марионетку в собственном спектакле.

«Впрочем… какая уже разница. Ведь это оказывается… не такое плохое чувство! Гха-ха-ха!»

Он медленно поднялся на ноги, разглядывая руины вокруг себя.

— Пусть остались лишь руины, — произнёс он вслух, и его голос прозвучал удивительно ровно. — Но это мои руины. И они вновь принадлежат только мне.

Никакого совета директоров, никаких партнёров и никаких предателей.

Только он.

Гольдштейн обернулся к выходу. Его взгляд упал на дверь, за которой, как он знал, прятались перепуганные слуги.

— Эй! — рявкнул он. — Слугу мне сюда!

Тишина.

Он нахмурился и шагнул к двери, распахивая её ногой. Но за порогом стоял не безликий клерк, как он ожидал.

Там стоял Герлах.

Старый орк выглядел чудовищно. Его правая рука была туго перебинтована и висела на перевязи, лицо покрывали ссадины и синяки, один глаз почти полностью заплыл, а костюм, некогда безупречный, был порван и испачкан грязью и кровью.

Гольдштейн застыл.

— Ты… — он медленно выдохнул. — Ты жив?

Герлах криво усмехнулся, морщась от боли.

— Удивлён? — его голос звучал очень хрипло. — Даже в мои годы, я всё же орк, Исаак, а не хрупкий человечек.

Он сделал шаг вперёд, слегка прихрамывая.

— Или ты действительно хотел меня убить?

Гольдштейн не ответил сразу. Он смотрел на старого друга, и в его глазах мелькнуло нечто неразборчивое.

— Хотел? — медленно переспросил он. — Если бы хотел, Герлах, я бы сделал это ещё в карете. Или хотя бы швырнул посильнее.

Герлах кивнул, словно ожидал такого ответа. На мгновение между ними повисла тишина.

Гольдштейн почувствовал странное облегчение. Герлах жив. Старый, упрямый дурак выжил.

Но это облегчение длилось ровно секунду.

Потому что тот Исаак Гольдштейн, который выбросил Герлаха из кареты, и тот, кто стоял сейчас в зале, заваленном трупами, — это были два разных существа.

Один из них окончательно умер.

Герлах, видимо, почувствовал это. Его единственный открытый глаз впился в Исаака с болезненной мольбой.

— Исаак… — начал он. — Прошу тебя, остановись. Выдохни, не руби сгоряча.

Он сделал ещё шаг вперёд, протягивая здоровую руку.

— Всё ещё можно изменить. Ты слышишь меня? Всё ещё можно…

— Нет.

В голосе Гольдштейна звучала непоколебимая уверенность.

Он поднял топор и медленно подошёл к Герлаху почти вплотную, но тот не отступил. Он стоял на месте, глядя Исааку прямо в глаза. Без страха и без упрёка, только с бесконечной, всепоглощающей грустью.

Гольдштейн занёс топор и… опустил.

БАЦ!

Лезвие замерло пролетело в паре сантиметров от головы Герлаха, выбив плитку пола.

Мгновение… Второе…

— Уходи, Герлах, — произнёс Гольдштейн глухо. — Покинь город и никогда больше не приближайся ко мне.

Он наклонился чуть ближе и их лица оказались на одном уровне.

— Рядом со мной теперь только смерть.

Герлах было открыл рот, чтобы возразить, но Гольдштейн стал вытирать окровавленное лезвие топора о плечо его костюма. Долго и демонстративно, оставляя широкую алую полосу на ткани.

После чего Гольдштейн развернулся и зашагал прочь, не оборачиваясь.

Герлах остался стоять посреди зала заседаний, окружённый трупами и обломками.

За массивными дубовыми дверями Гольдштейна ждала карета, а за каретой — город, за ним — мэр Готорн и его трибунал.

Его губы очень медленно растянулись в хищной улыбке.

— Пора продолжить банкет! Гха-ха-ха! — рассмеялся он в пустоту.