Вверх тормашками в наоборот-3

Глава 34. Мать и дети

Кудряна

Она будто очнулась. Вынырнула из глубин сознания. Словно всё время была не собой, а кем-то другим – испуганным и слабым. Рядом разбрасывала искры и злобное шипение Юла – мохнатка, что подобрала её на улице и спасла от кнута.

Юла опоздала. Не смогла вовремя подняться, а теперь сходила с ума от осознания, что её обвели вокруг пальца. И кто – умирающая девчонка. На миг взыграло самолюбие. Что греха таить: мохнатка оберегала её и присматривала по-своему, хоть часто и ворчала, сетуя на Безину слабость.

Теперь она не Безымянная. Кудряна. Пробовала катать на языке новое имя и понимала: оно пахнет прошлым, от него идёт тепло и бурлят прозрачные тени, пока неуловимые, но смутно знакомые.

– Ты о чём думал? – в голосе изуродованного стакера плавится холодная ярость. – Почему не остановил? Ты же знал, что ей нельзя выплёскиваться!

Высокий маг стоит, сжимая губы. Молчит, осознавая свою вину.

– Не надо, Геллан, – голос очнувшейся девочки слаб и похож на тихий шелест. – Он не смог бы. Я сама так захотела. Ни он, ни Юла меня не остановили бы. Не нужно, пожалуйста.

Золотоволосый умолкает. Глаза его – синие провалы боли. Бледная кожа поблескивает от пота. Он проводит руками над сестрой. Та ловит его пальцы и прижимает к щеке.

– Я приду в себя, правда. Нужно немного времени – и снова будет, как прежде.

Даже она, чужая и незнакомая, понимает: это неправда. Лучше не смотреть на кровочмака, что сжался неподалёку и прячет глаза. Он мог бы сказать, что девочка лжёт, но молчит. Его не спрашивают, и он этому рад. Потому что солгал бы и принял боль – Кудряна чувствует это.

Тревожная ночь, хлопотная. Кажется, никто больше не уснул. Сбились все в кучу, в большой комнате у камина, никто не захотел больше расходиться. Так звериная стая объединяется, чтобы выжить, пережить опасность, сохранить тепло.

Возле Милы – иномирная девчонка, Небесная, как зовут её все. Кудряна смотрит на неё с интересом. Отличается, хоть сразу и не поймёшь, чем. В ней какие-то завихрения и сила – неявная, скрытая, неразвитая, похожая на росток, что только проклюнулся из тверди и ещё не успел лепестки расправить.

– Я буду здесь, – говорит она Геллану, сжимая в руке пальцы девочки.

Никто не спорит, не возражает, но она вцепилась в руку малышки намертво и смотрит на всех с беспокойством. Так иногда ведёт себя Юла, когда чувствует, что больше, кроме неё, некому защитить.

Кудряна украдкой поглядывает в дальний угол. Там сидит, обняв колени, то ли девушка, то ли юнец. Она не поняла этого, когда юное создание кричало ей: «Мама!», пугая до мрачного ужаса, что обволакивал мозг, как вонючая жижа.

У неё была дочь – маленькая худенькая стрекоза, непоседа и строптивица, живая, как горная козлачка – теперь Кудряна об этом помнит. Она вновь и вновь кидает взгляды в угол и никак не может увязать образ девочки, почти ровесницы Милы, с тонким юношей, что сидит неподвижно, словно запечатлённый в камне.

В его лице – смутно знакомые черты. Той самой девочки из прошлого. Но сидящий в углу никак не может быть ею, нет. Слишком большая разница в возрасте.

А затем она снова видит мага – хмурого, сосредоточенного – и запинается, открывает рот в безмолвном удивлении. Взгляд мечется между этой парочкой и не может остановиться.

Кудряна сжимает виски. Так недолго уйти назад, снова стать рабыней, зависящей от малейшего жеста властного господина, что держал её разум в кулаке.

Они похожи. Очень. Брат и сестра. Ещё один непрошенный родственник? Наверное, она их знала когда-то. Только сейчас не сложить разбитые напополам мысли.

– Не нужно, чтобы всё сразу всплыло, – сипло шепчет Юла, – а вообще хорошо, что возвращается хоть что-то.

– У меня многое, как в тумане, – жалуется Кудряна, – кажется, я помню всё, и в то же время что-то очень важное ускользает. Я так долго жила в клетке, что сейчас не знаю, нужны ли мне крылья.

Она беспричинно смеётся, запрокидывая голову и нелепо взмахивая руками. Наверное, похожа на сумасшедшую, но скопище чужих людей не тревожили её разум: пусть думают, что хотят. Она им никто. Они для неё – череда лиц, что легко забудутся, как только придёт срок расставаться.

Глаза невольно следят за углом, где неподвижно застыла фигура. В какой-то момент это должно было случиться. Их взгляды пересеклись. Горькая складка коснулась нежных уст, а глаза заволокла печаль. Некто в углу молчал, и Кудряне было очень тягостно от недосказанности.

Она сделала шаг. Подошла, чтобы разглядеть, поближе. В бездонных впадинах плескалась влага, не выдерживала и висла на ресницах слезинками, что катились молчаливыми дорожками по гладким щекам. Девушка. Всё-таки девушка.

– Ты не можешь быть моей дочерью, – растерянно и тихо плавал её голос в тишине. – Ты взрослая. А моей… как Миле – одиннадцать лет.

Девушка качает головой. Снова эта печальная улыбка на горьких от тоски губах.

– Мне двадцать четыре, мама.

– Как тебя зовут? – спросила, уже зная ответ.

– Рина. И сыну твоему тоже двадцать четыре. Но, думаю, ты не помнишь.

Кудряна растерялась ещё больше. Хлопала ресницами, сжимала и разжимала кулаки, чтобы чувствовать тело, чтобы не ускользнуть назад, где страшно, но привычно. Слишком уж чужим казался ей этот новый мир, в котором она не всё помнила.

– Ты могла знать. Выпытать у кого-то, – не хотела она сдаваться в своём упрямстве.

Девушка шмыгнула носом и вытерла слёзы, отчего ещё больше напомнила ту Рину, которую Кудряна когда-то знала.

– Зачем мне это нужно? Мы встретились случайно на дорогах Зеосса. Спроси у Айбина, – кивнула дева в сторону кровочмака, что сидел неподалёку, – ради меня он лгать не станет. Ты забыла прошлое не по своей воле. И почему-то, мне кажется, помнишь только то, что случилось много лет назад. В одиннадцать я сбежала из дома, чтобы научиться магии. А когда вернулась, тебя и след простыл. Растворилась, словно никогда и не было. Я искала тебя всюду. Я даже пыталась выкрасть реликвию Розового поселения – творение, названное твоим именем.

Лицо Кудряны осветила радость.

– До сих пор?.. Ничего не изменилось?

– Нет, там ничего не изменилось. Они всё так же принимают всех убогих и сирых, добывают розовый карк и точат священные стило цветком по имени Кудряна. Я думала, так найду тебя быстрее. Искала мать, нашла брата. Мы близнецы. Зовут его Ренн. И он не такой уж и страшный, хоть и маг.

Обретшая память лендра села рядом. Вздохнула и, поколебавшись, обняла дочь за плечи.

– Мне многому придётся учиться заново. Сердцем я понимаю, что это ты, а ум пока не может принять. Тринадцать лет выпали, как коренья из прохудившегося мешка. Сейчас мне кажется, что все эти годы я спала и видела кошмары. А сейчас проснулась и не могу пока понять, сон ли, явь ли мною владеют.

– Всё наладится, – упрямо сжала губы девушка и взяла её руку в свою узкую, но крепкую ладонь. – Обещаю!

– Ренн! – позвала Кудряна сына, и голос её напугал тишину, прошёлся корявой иглой по чёрным стенам.

Он подошёл к ним, высокий, статный. Красивый, как бог. Сурово вылепленное лицо. Характерный нос с горбинкой. Длинные волосы, прихваченные обручем мага на лбу. Ренн высился над ними, как победитель, уверенный в себе и собственных силах. Но Кудряну не обманешь: за спокойствием таилась робость. Тлела надежда отчаянно тоскующего сердца, разбитого когда-то на тысячи осколков. И только её исцеляющие руки могли залечить его рану, утешить печали.

– Иди ко мне, сын, – позвала, поманила свободной рукой. И сильный мальчик рухнул на колени, прижался лбом к её ладони, вздохнул прерывисто, до содрогания в груди.

Кудряна почувствовала его горячие слёзы и промолчала, давая возможность прийти в себя. Он целовал её руку горячими обветренными губами, а потом порывисто поднял голову. И столько отчаянной любви вылилось на неё, что она задохнулась, получив удар в сердце. Удар, после которого не оправиться, не стать прежней.

– Иди ко мне, – повторила хрипло и прижала сына к груди. Своего большого неулыбчивого мальчика, которого когда-то выносила в своём лоне, родила, но ничего не помнила об этом. Но разве сердцу об этом расскажешь? Оно билось прерывисто, стучало, заглушая разум, тянулось и принимало со всей щедростью, на какое только было способно.

Они жались к ней – брат и сестра, сын и дочь. Жались, как псёнки, в поисках тепла, надёжности, любви. Прижимались телами – плотно, не оторвать. Боялись, что их оттолкнут. Не ждали, что их, чужих и далёких, хлебнувших горя и невзгод, полюбят сразу и бесповоротно.

Напрасные страхи. Она не смогла бы сейчас отказаться от них, даже если бы они оказались неродными. Так вольфо принимают чужих щенков. Так сорокоши вылизывают чужих котят. Так женщины всех миров берут на руки несчастных младенцев, чтобы дать им имена и называть своими сыновьями и дочерьми. А эти были её, родными, потерявшимися и нашедшимися через годы.

– Я здесь. Я не исчезну. Ну же, перестаньте, – бормотала она, глотая слёзы, и чувствовала, как горячо намокает рубашка на обоих плечах.

Тишина множилась вздохами и всхлипами. Плакала Небесная девчонка. Роняла тихо слёзы слабая Мила. Прятали глаза лендры и муйба, отворачивались мохнатки, прикрыл рукой глаза кровочмак. И только Юла сверкала единственным глазом и напевала сиплым голосом что-то невероятно бодрое и еностисто-довольное, потирая руки и подбрасывая поленья в прогоревший камин…