Вверх тормашками в наоборот-3

Глава 28. Время расправлять крылья

Геллан

Это были самые удивительные и спокойно-беспокойные дни, наполненные смехом, спорами, общими делами.

Зима начинала бушевать по-настоящему. Всё чаще снег не таял, прятал в сугробах дорогу. Порой приходилось туго: вначале разгребали заторы, а только потом двигались.

Пару раз Ренн и Рина шарахали магией, а потом он запретил им делать это: неизвестно, что ждёт впереди, и два мага, спустившие силу на придорожный снег, – непозволительное расточительство.

Они все словно очнулись. Испили какой-то живительной энергии, получили иное дыхание. Уставали под конец дня, почти падали, но продолжали смеяться и шутить.

Лопату в руки тоже брали все. Даже Йалис таранил широкой грудью сугробы, заодно выискивая сочные стебли растений, что продолжали томиться под снегом и оставались местами свежими, не тронутыми морозом.

Даже Лерран не сторонился. Работал сосредоточенно, сдвинув к переносице красивые брови. Он всё чаще оказывался рядом с молчаливой Леванной Джи. Та делала вид, что не видит его потуг, отчего холодный мерзавец темнел ещё больше.

Только Мила да Гай не привлекались к расчистке. Слишком малы и слабы. Мила часто куталась в меховой, почти до земли, плащ и дышала морозным воздухом, ловя скудные лучи солнца лицом. Бледный румянец изредка красил её щёки.

Геллан с тревогой наблюдал за сестрой. К счастью, она словно замерла, и её состояние не становилось ни лучше, ни хуже. Стабильно слабая и хрупкая. Кажется, тронь пальцем – и переломится. Но в девочке таилась сила. Искра. Он видел это по глазам – глубоким и почти синим.

Цвет изменился. Раньше по глазам сразу понимали: они брат и сестра. Сейчас у Милы глаза стали темнее, набирали краски темнеющего, но пронзительного в своей яркости неба, а у Геллана так и остались голубыми. Тонкая ниточка, что сближала их внешности, готовилась порваться. Он даже в душе не хотел признаваться, что боялся этого. Не хотел терять даже такую ничтожную связь.

Гаю понравилось пугать. Однажды он залез в сугроб и притаился, разглядывая кристаллы снега. Нотта устроила настоящий переполох, металась и бушевала так, что забивала собственными эмоциями весь эфир. Айбин морщился, словно у него болели зубы, и раздражённо просил:

– Угомоните, успокойте её кто-нибудь! Я не могу сосредоточиться, чтобы почувствовать малыша.

Пока он пытался сосредоточиться, Гая нашёл Йалис. Два ребёнка хорошо ладили, и, видимо, мшисту истерика Нотты не мешала.

– Задумался, – всплеснул ручонками идеально красивый мальчишка и заливисто рассмеялся, глядя на бледные встревоженные лица и Нотту, что готова была упасть в обморок.

Малыш хорошел на глазах. Куда ещё красивее – Геллан не понимал, но видел: с этим ребёнком возможно всё.

– Гай завораживает, правда? – восхищалась Дара, следя восторженным взглядом за юным пакостником. – На него даже сердиться не хочется. А он же понимает, мелкий террорист, пользуется этим.

Геллан не знал, что такое «террорист», зато знал, что такое «красивый», поэтому плотнее прятал уродливую часть лица под волосами и молчал, сжимая покрепче губы. Он бы не отказался, чтобы Дара хотя бы иногда одаривала его таким взглядом, но понимал: глупые мечты должны остаться мечтами, спрятанными очень глубоко.

– Ну, и долго ты будешь заниматься самобичеванием? – однажды лениво спросил Барк. – По-моему глубокому убеждению, давно прошёл срок твоего терпения и смирения.

Геллан промолчал, сделал вид, что не слышит. Зато Дара не захотела молчать.

– Что ты хочешь сказать этим? – девчонка аж потянулась к Барку, желая сунуть любопытный нос во все дыры.

– Хочу сказать, что мне надоело слышать, как он стонет по ночам, расправляя крылья. Это издевательство над собой. Он словно истязает себя добровольно за что-то. Зачем? Задаюсь сим философским вопросом и пока что не нахожу правильного ответа.

– И что ты предлагаешь? – Дара порой вцеплялась намертво, если проблема слишком её задевала. А задевало её почти всё. Неравнодушная Небесная с любопытным носом, что провертела дыру в его груди…

– Предлагаю прорезать отверстия в одежде и дать крыльям волю, – Барк, прищурившись, смотрел на Геллана, словно прикидывая, где можно будет сделать разрезы.

– Ты не понимаешь, – глухо попытался отделаться от неприятного разговора он.

– Дак ты объясни, будь добр, милый человек. Мы послушаем. А может, и что нужное посоветуем. Али сам к чему правильному придёшь.

Барк иногда переходил на просторечие, чтобы, наверное, подчеркнуть свою разностороннюю личность и близость к каждому, кто появлялся в поле его зрения. Геллан же слышал в его словах скрытый вызов. Он бы и не ответил, если бы не ожидание в Дариных глазах.

– Они изуродованы. И толку от них нет, – пояснил неохотно. И то только потому, что ничего нового для Дары он не открыл. Она видела. Знала.

– Дак кого хочешь в темницу спрячь – вид будет ещё тот. Свободу, свободу надо дать!

Барк сел на своего любимого конька. Глаза горят, ногу отставил, руку на грудь положил. Волосы беспорядочно треплет холодный ветер, но мужчине сейчас всё нипочём.

– Все наши страхи, комплексы, подспудные колебания рождаются внутри, и тогда мы начинаем зажиматься, ограничивая себя и собственные потребности, пытаемся спрятать изуродованные крылья ли, души ли – не важно! Открой тайну миру – и больше никогда не будешь мучиться тем, что явился сосудом, наполненным до краёв сомнениями и тревогами. Поделись болью с другими – и её станет меньше. Дай народу привыкнуть к искалеченному телу – и на него перестанут обращать внимание.

Барк вещал, вбивая слова, как гвозди, хлестал наотмашь. Ни одна пощёчина не могла сравниться с его разящими словами.

Геллан застыл, усмиряя бушующий внутри холод. Вздрогнул, когда горячая ладонь Дары сжала его ледяные пальцы.

– Может, он прав? – прошептала, заглядывая ему в глаза, и Геллан понял, что не может сердиться. Не может противостоять той лавине чувств, что светились надеждой в девчоночьих глазах. Краем уха услышал, как басовито рявкнул Сильвэй. Его кош почти всегда соглашался с той, что однажды отстояла право грязного и замученного животного считаться частью его души.

– Если вам станет от этого проще…

Он не успел договорить. Взвизгнув, Дара повисла у него на шее. Как только и дотянулась. Удовлетворённо заворчал Сильвэй. Победоносно улыбнулся Барк.

– Я давно хотела предложить то же самое. А заодно и посмотреть на твои крылья поближе, – поддакнула неизвестно откуда взявшаяся Росса. Хищный блеск в её глазах не обещал ничего хорошего. – Ты, наверное, не знаешь, но я питаю слабость ко всяким сложным случаям. Я ведь не просто разбираюсь в зельях и лечу разные болезни. Моё призвание несколько иное: я костоправ. Умею людей по частям собирать. У меня такие бегать начинали, кому по жизни пластом предназначено было валяться. А тут крыло…

Росса сладко закатила глаза, словно божественного нектара испила. И Геллан понял, что эти, спевшиеся в один момент, с него не слезут. Он бережно придерживал Дару, что крепко прилепилась к нему и жарко дышала в ухо. Встретился с сияющими глазами Милы.

– Ладно, – пообещал он. – Завтра.

– Зачем завтра, – присоединилась к общему хору Иранна. – Чем сегодня день хуже? Как раз за вечер успеем прорезать дыры и подшить одежду.

– Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, – подняв вверх хорошенький пальчик, процитировала Дару Алеста.

– Соглашайся, – прогудела в ухо Небесная. Геллан закрыл глаза, продлевая короткий миг счастья.

– Хорошо, – прошептал он ей в макушку, незаметно прикасаясь губами к волосам.

Её улыбающееся лицо совсем близко. Глаза в глаза. А затем Дарины губы прижимаются к его щеке. Звонкий поцелуй от души – порыв радости, торжество от того, что она добилась своего. Девчонка тут же спрыгивает на землю и кружится, пританцовывая, а в его груди бушуют горячие вихри.

Геллан сдерживается, чтобы не тронуть пальцами то место, где только что были её губы. Зато сбрасывает плащ, жилет-корсет и кидает рубашку в услужливые руки ведьм, что тут же, заглядывая ему за спину, прикидывают, как правильно делать разрезы. Спорят коротко и решение находят быстро .

Он не ощущает холода. Пытается удержать лицо, чувствуя, как отходят от онемения крылья. Больно. Очень больно. До слёз, что невольно наворачиваются на глаза. Хочется свернуться у костра клубком и забыться. Чтобы не стонать, до хруста стискивает зубы и напрягает мышцы всего тела.

Вздрагивает, когда Инда заботливо набрасывает на плечи одеяло. Чувствует, как пальцы Россы прикасаются к чувствительной коже крыльев и, теряя сознание, падает в костёр.

Как его удержали неожиданно крепкие руки Барка и стальной захват Леррана, он уже не помнил. Уловил только на осколках сознания встревоженный крик Дары – и провалился, ушёл в глубокие воды небытия. Там не больно. Там нет позора от того, что не смог вытерпеть. Там есть только темнота, что вихрится и засасывает, обдаёт холодом и онемением.

Хорошо бы оттуда не возвращаться. Но где-то там звенит слезами дорогой сердцу голос. Где-то там тёплые ладони теребят его и просят вернуться. И он точно знает, что пойдёт за этим голосом куда угодно. Вернётся даже из бездонной ямы, куда, по слухам, попадают все умершие перед тем, как отправиться на Небесный Тракт.

Росса

В детстве она многого боялась. Не в меру ранимая, чересчур впечатлительная. Жизнь вколачивала в неё истины огромным молотом и не обращала внимания на наносимые ссадины и раны.

От всего этого Росса растеряла часть иллюзий, но осталась внутри всё такой же – открытой к боли всего живого. Цинизм и пошлость взросления прошли стороной, а отросший панцирь – слишком тонкая преграда, чтобы заскорузнуть и огрубеть.

Ей и нравилось это – оставаться собой в любых ситуациях. Смотреть прямо в глаза, говорить правду и не лукавить. Не очень лёгкий путь, зато свой. Слишком много тумаков и шишек, зато она оставалась всегда живой. Умела сопереживать и протягивала руку всем, кто нуждался в помощи.

Нередко пользовались её добротой эгоистично, но она прощала. Спрятаться, замкнуться – значит предать себя. Росса часто мечтала о крыльях. Думала: как это – лететь и быть абсолютно свободной? Жаль, людям не дано увидеть небо близко-близко, услышать песнь тонких, но гибких перьев, поймать волну ветра и парить…

Завидовала ли она Геллану? Нет, наверное. Но злилась – да, о, как же она злилась! Ему было дано, а он не хотел этим воспользоваться. Вот она – высшая справедливость мира.

Может, в тот момент, когда она увидела жалкие кожаные отростки, выпущенные на волю, подумала: всё ложь. Крылья есть у каждого. Просто однажды они стали невидимыми. Нужно лишь уметь их почувствовать и никогда, никогда не прятать, словно стыдясь. Обязательно надо дать шанс им расправиться.

– Великий дурень из рода осло! – выкрикнула она в сердцах, увидев, как отключился Геллан.

Она умела быть безжалостной. Расправляла руками онемевшие и несчастные подобия крыльев, растирала их, понимая, какую боль чувствует сейчас Геллан.

– Нужно восстанавливать кровообращение, – отмахнулась она от Дары. Девчонка пыталась её оттащить – наивная.

– Ему больно! – пыхтела Небесная и с настойчивостью боевого пёсоглава отпихивала Россины руки.

– Конечно, больно, – соглашалась она и продолжала осторожно массировать, заодно ощупывая чуткими пальцами суставы и хрящи, стараясь запомнить, как устроено здоровое крыло, и понять, насколько повреждено изуродованное.

Пока Росса ходила за мазями, Геллан очнулся. Сидел бледный, с испариной на лбу и висках.

– Больше не пугай так, ладно? – просила Небесная, а упрямый стакер улыбался девчонке слабо, но с нежностью.

Росса прятала глаза и сдерживала губы, что так и норовили расползтись по лицу широко и радостно. Когда этот древний потомок осло не контролировал себя, становились слишком очевидными некоторые вещи. Как ни таись, а они вылезают рано или поздно.

– Да куда ему пугать, милейшая Небесная? – Барк сидел рядом и философским спокойствием на лице. – Сказано в великих книгах: «Черви, рождённые в тверди, летать не мечтают». Но дай им крылья – кто знает, куда их потянет шаракан? Или подтолкнёт. Шараканы – они такие. Желая зла, порой творят добро.

– Сам ты червь, – огрызнулась Дара, – тебе бы только ковыряться в ранах. Ценитель душ выискался.

Барк хохочет. Его временами сложно пронять. Философия помогает ему проще смотреть на многие вещи.

– Помогай, – пригласила Росса девчонку присоединиться. Так и польза от неё будет, и Геллану меньше неловкости и смущения. – Вначале смазываем вот этим составом – смягчаем кожу. Смотри, потрескалась и шелушится, вон, кое-где даже ранки появились. Это ж надо так над собой издеваться.

Она не сдерживала раздражения – бубнила и вычитывала, пока растирала в ладонях мягкую жирную мазь. Видела, как невольно вздрагивает Геллан от прикосновений. От Дариных – явственнее. И дело не в истончившейся коже и болевых ощущениях. Чувствует её, как себя.

– Теперь этим, – протянула очередную банку. – Лучший обезболивающий состав. На время, но боль уйдёт.

Неподалёку Иранна командует – срочно расшивает одежду Геллана.

– Лучше это сделать сразу, – сказала она, отвечая на молчаливый вопрос в глазах Россы. – Чтобы не передумал. Давно подбивала его на что-то подобное, но мои слова против давления толпы – ничто. Слишком много упрямства.

Лучше всех орудует иглой маленькая Мила. Ей нравится то, чем она сейчас занимается. Улыбка не сходит с губ. Кажется, девочка даже напевает под нос. Судя по всему, многие дождались великого события, перелома мировоззрения.

– Тебе не противно? – глухо спрашивает Геллан. И Росса понимает: этот вопрос не к ней, битой жизнью женщине, что повидала на своём веку всякого.

Дара останавливается. Пальцы замирают на миг. Затем девчонка уверенным движением втирает мазь и, переместившись, заглядывает Геллану в глаза.

– Нет, – отвечает прямо. Правильная тактика. Такие вещи лучше говорить в лицо, чтобы не оставалось недомолвок, чтобы читались все эмоции. – Они очень нежные и слабые сейчас, наверное. И они большие, Геллан. Я жалею, что мы раньше не заставили тебя сделать это. Просто ужас. Как ты терпел? Как терпели твои крылья?

– Они – часть меня, ты же знаешь.

Кажется, кто-то смущается. Вечер откровений – не иначе.

– Тебе не холодно? – беспокоится Небесная. Очень хорошо, что она хлопочет и отвлекает. Под их разговор лучше всего работается. Пальцы знают своё дело. Росса закрыла глаза, чтобы лучше почувствовать внутри себя строение крыла, увидеть, как в нём пульсирует жизнь, течёт кровь, завязываются в узлы нервы.

Открыв глаза, замечает, как притихли люди у костра. Ловит вопросительный взгляд Дары.

– Не всё так плохо, – улыбается ободряюще и не находит сил сказать, что вряд ли крыло когда-нибудь восстановится полностью. Лучше промолчать. Убить надежду легко, поэтому пусть уж лучше будет ожидание, чем жестокий приговор.