Вверх тормашками в наоборот-3

Глава 21. Вопреки всему

Дара

Ещё толком не проснувшись, я поняла, что Геллана рядом нет. И не просто нет, а ушёл, бросив меня одну. Это тот, что обещал больше никуда без меня ни шагу. Вот так и верь мужчинам – никакой ответственности.

Я злилась. Понимала, что нельзя вот так буквально придираться к каждому слову и вздоху, но ничего не могла поделать с собой. Он ранен, слаб, и снова отправился куда-то сам, никому ничего не сказав.

Но это Геллан – он не может стать другим. Вокруг возов – оживлённое бурление.

– Готовимся к отъезду, – бодро заявила Росса, заметив меня.

Все чем-то заняты. Росса командовала. Остальные – повиновались её деловому голосу. Не хватало Иранны и Вуга – эти двое отправились закупить травы и порошки. Отсутствовали Алеста и Ренн – ушли на рынок за продуктами. Не видно Нотты, Айбина и маленького Гая. Я сунула нос во второй фургон.

Моё появление не осталось незамеченным. Малыш живо обернулся на звук, и я тут же оказалась в плену его удивительных глаз.

Вы когда-нибудь видели прекрасных младенцев? Тех, что хочется восторженно тискать и целовать? Блаженно улыбаться, глупо сюсюкать и умиляться даже пузырям на очаровательно пухлых губах?

Так вот: маленький Гай бил в голову почище кувалды весом в тонну. А ещё глаза его – засасывают так, что ты забываешь напрочь, зачем, собственно, шёл и чем собирался заниматься. У Айболита тоже взгляд ещё тот, но если с айбиновским магнетизмом можно бороться, то здесь шансы равны нулю.

Мальчишка издал требовательный звук и потянулся ко мне. Айбин, сидящий в углу, хмыкнул. Нотта напряглась.

– Ну, и кто у нас здесь вредина? – неожиданно для самой себя мурлыкнула я и подхватила Гая на руки.

– Небесная, – заявило неземное создание и прочертило пальцем линию на моём лице от лба до подбородка.

– Дара, – поправила его я. – Про Небесную не всем знать надо, понимаешь? Наши-то все в курсе, а чужим лучше не слышать.

– Дара, – послушно повторил ребёнок и улыбнулся.

– Пойдём с народом знакомиться? – спросила я у мальчишки, но посмотрела на Нотту. Та побледнела и замотала головой. – Послушай, Нотта. Мальчишку не спрячешь и как шило в мешке не утаишь. Нам долго идти. Кто уже знает, будут молчать. А для остальных вы – мать и сын. Гай ничем от других детишек не отличается. Почти. Разве что красивый, но здесь и этим никого не удивить. Поэтому нет смысла прятаться. Тем более, скоро сюда все заглянут: мы в путь отправляемся, порядки наводят.

С этими словами я выползла задом из фургона, прижимая малыша к груди.

Он обрадовался солнцу. Хватал холодные лучи руками и смеялся. Всё вокруг замерло на миг.

– Это Гай, сын Нотты, – пояснила я. – Мы вчера её спасли, и теперь она пойдёт вместе с нами.

Кто бы сомневался: никого не удивила моя речь, все старательно покивали и продолжили заниматься своими делами.

– Как я и говорила, – успокоила я бледную певицу. – Видишь, никому дела до нас нет. Все заняты, у всех свои хлопоты, заботы. Так что не заморачивайся. Чем меньше тайн, тем крепче нервы. А ещё если хочешь что-то спрятать, оставь его на самом видном месте.

Нотта ходила за мной по пятам, как привязанная. Боялась за своё сокровище. А мы перезнакомились со всеми, Гай радовался и улыбался – никогда не встречала более солнечного ребёнка. То ли мы такие хорошие, то ли он напрочь не умел ни в ком видеть плохое.

– Учись, Айболит, – тихо сказала я кровочмаку, что тоже негласно приглядывал за нами. – Он радуется каждой минуте, ему всё нравится, он всем доволен.

– Ещё бы, – въедливо хмыкнуло лохматое чудовище, – столько еды вокруг, зачем аппетит портить? Вызывая в окружающих положительные эмоции, Гай насыщается. Его кормили кровью, и я удивлён, что он не катает истерик, требуя привычную пищу.

– Это потому что он умный, – не удержавшись, я чмокнула Гая в пухлую щёчку. Малыш тут же наградил меня ответным поцелуем. – Всё, моё сердце – твоё. Вырастешь, выйду за тебя замуж!

– Ложь, – серьёзно нахмурил бровки мальчишка и надул губы.

– Это не ложь, Гай, – поспешила я оправдаться. – Это шутка скорее. Такие вещи нельзя всерьёз воспринимать.

– Почему? – он смотрел не в глаза, а куда-то глубже. Я беспомощно пожала плечами.

– Мы иногда шутим. Или так выражаем эмоции. Например, я могу крикнуть, что люблю солнце, и это не будет означать, что я лгу, а просто выплёскиваю радость. Или когда я сказала, что моё сердце – твоё, это значит, что ты восхищаешь меня, нравишься очень-очень. Любишь не за что-то, а просто так.

Никогда не думала, что объяснять – это тяжело, но, кажется, Гай понял.

– Так надо уметь, – уверенно заявило дитя. – Не всем дано, – он улыбнулся искренне и серьёзно заявил: – Я бы на тебе женился, Дара.

– Нельзя и на минуту оставить, – раздался совсем рядом знакомый голос. Я живо обернулась.

– Геллан!

– Вернусь однажды, а тебя уже увели, – его глаза смеялись.- Кровочмаки умеют очаровывать, будь осторожна.

Гай переводил взгляд с меня на него. Хотел что-то ответить, но Геллан не дал: ловко выхватил малыша из моих рук и, убрав тёмный локон с белоснежного лобика, прикоснулся пальцем к изящному носику.

– Боюсь даже представить, сколько сердец ты разобьёшь, когда вырастешь. У девушек нет ни единого шанса.

Они улыбались так, что сжималось сердце в груди. На то, как эти двое прижимаются лбами друг к другу, можно смотреть вечно.

– Гай так похож на маленькую Милу, – доверчиво приоткрылся Геллан. – Она в его возрасте была такой же – тёмнокудрой и улыбчивой. Глаза только голубые.

– Кровочмаки почти все темноволосые, – зачем-то проворчал Айбин. – Особая отличительная черта внешности. Без всякой там пестроты, цветных прядей. Именно поэтому нас легко распознавали в прошлом. Это как зелёные волосы у деревунов.

– Я нашёл проводника, завтра на рассвете отправляемся в путь, – сказал Геллан, оторвавшись от малыша. Он смотрел мне в глаза, и что-то было в его взгляде, от чего я напряглась.

– Что-то случилось? – спросила осторожно. Геллан отдал Гая Нотте и опустил глаза.

– Город взбудоражен. Волнами идут разговоры о Поцелованном солнцем и Сошедшей с неба. А ещё ищут пропавшую певицу. Нам придётся менять внешность. Наведу морок на себя и попрошу, чтобы отвели глаза от Нотты. Иначе мы не выйдем спокойно ни с одних ворот Бергарда. Именно поэтому выезжать лучше в рассветных сумерках. Меньше соглядатаев да праздно шатающегося народа.

– Проводник-то хоть хороший?

Он что-то не договаривал – я видела. Или чувствовала. Это как моя мама про папу говорит: «Знаю, как облупленного». Вот и так же.

– Хороший, – Геллан всегда умел собою владеть. По голосу не вычислишь. Но я решила не делать вид, что всё в порядке.

– Тогда что тебя напрягает? Только не рассказывай о толпах, ищущих нас по всему городу.

Геллан поднял глаза. Сжал челюсти. Ну да. Побольше суровости и губы кирпичом.

– Завтра узнаешь, – сказал тихо-тихо. Ещё бы по сторонам оглянулся, посмотреть, никто ли не услышал. Но удержался. Стойкий Геллан.

– Почему не сегодня?

– Потому что завтра.

И он поспешно ушёл. Удрал! Я ошарашено смотрела ему в спину, не понимая, что его укусило. Вот так номер!

– Что за тайны мадридского двора? – пробормотала ему вслед. Он никогда себя так не вёл.

– Узнаем, – сладко пропел Айбин. Кажется, он упивался ситуацией и вообще после появления Гая раскрепостился, стал более смелым и заметным, что ли. Будто скинул невидимые путы. – Некоторые вещи, Дара, лучше узнавать позже.

Так-то оно так. Только как бы теперь дожить до утра? Любопытство сжигало. Хотелось догнать Геллана и припереть к стенке. Но я только вздохнула.

– Ладно. У нас ещё история от Нотты не рассказана. Тем и утешимся. А то слишком много новостей и впрямь нехорошо. Сегодня всё, а завтра пусто. Пусть будет так.

Нотта

Она чувствовала себя… странно. Внутренняя потребность к одиночеству, врождённая нелюдимость диктовали спрятаться подальше, избегать людей. Они чужие, незнакомцы, с которыми никак не хотелось контактировать. Но, признавая собственную обособленность и настороженность к тем, кого она не желала впускать в свой мир, не ощущала неудобства.

Будто знала их давным-давно, но забыла, а теперь приходилось вспоминать. И, как бы Нотта ни сопротивлялась, через себя ей переступать не приходилось.

Никого не удивило её появление. Никто не высказал недоверия или подозрения. Приняли как должное внезапное появление и её, и малыша Гая. Это удивляло. Словно попала в иное измерение.

Долгие месяцы Нотта прятала Гая, тревожилась, пыталась сохранить его тайну, а здесь никто и не понял, что мальчик отличается от других детей. А если и поняли (а некоторые уже и знали), то приняли спокойно.

Было от чего рассматривать окружающих широко открытыми глазами. Странная компания. Большая и разношерстная. Разные. И не понятно, что их объединило.

Нотта смогла уловить главное: нет опасности. Где-то там, возможно, рядом, она есть. Притаилась, оскалила зубы и ждёт, чтобы впиться острыми клыками. А здесь – тихий оазис, возможность спрятаться, а позже – исчезнуть на некоторое время от всех.

Невозможно уйти навсегда. Но если дана передышка, почему бы ею не воспользоваться?

Она ревновала Гая. Сильно, страстно, как может делать мать, родившая дитя и не желающая делиться любовью сына к окружающим. Нотта была не готова к тому, что ребёнок, живший в изоляции и не знавший других людей, легко пойдёт на контакт с каждым, кто протянет к нему руки. Да что там: мальчишка сам тянулся ко всем.

Предательство – вот что ощущала Нотта. И неожиданное открытие – малыш умеет разговаривать – неприятно поразило её. С ней он изображал несмышлёныша.

Душила обида. Хотелось по-детски крикнуть: «Я тебя кровью кормила, а ты!..» Останавливало многое. Гай не её сын. Отдавая бескорыстно, неправильно требовать что-то взамен. Её малыш счастлив – этому надо радоваться, а не страдать.

– Не переживай, – ободряюще пихнула её плечом Небесная. Наверное, у Нотты страдания на лице написаны. Но сейчас нет сил спрятаться, разгладить черты и сделать вид, что всё в порядке. – Завтра мы вырвемся из этой клетки – и станет намного проще. Ты привыкнешь. Мы не страшные.

Нотта покачала головой.

– Рано или поздно придётся возвращаться. От Обирайны не убежишь.

Дара присела рядом, расплетала и снова заплетала кончик косы, смотрела по сторонам, наблюдая за движением у возов.

– Рано или поздно всем придётся вернуться. Кому куда, – тихо сказала девочка и неопределённо махнула рукой. – Думаешь, все мы собрались здесь в едином порыве? У каждого есть свои дела. Я так вообще из другого мира сюда попала. Но раз нас столкнули, значит для чего-то. Может, та же самая Обирайна. Лучше не думать об этом, а идти вперёд. А там как-то оно прояснится.

Я помню твои слова, – она посмотрела Нотте в глаза, отчего стало неуютно и захотелось опустить взгляд. – Ты не первая талдычишь, что Небесная исполнит предназначение и «исчезнет», а может, умрёт. Я бы, наверное, бежала, куда глаза глядят. Или поискала, как домой вернуться. Только нет у меня этой возможности, понимаешь?

Я уже думала. Появись сейчас дверь, которая позволит уйти назад, я бы не ушла. Не бросила их. Вас. Нас. Это какая-то ответственность. Чувство, что без меня никак. И если я удеру, значит предам.

Нельзя жить только собой и требовать всё самое лучшее для себя. Я раньше этого не понимала. Мир крутился вокруг меня. Я – центр земли, пуп мироздания. Все мне должны, а я – никому ничего. Только брать и ничего не отдавать взамен. Тот же мусор вынести – проблема. Я, видишь ли, занята, а родители – нет. Обязаны.

Такая тоска прозвучала в голосе девочки, что Нотта содрогнулась.

– И что теперь? – спросила растерянно, прижимая Гая покрепче к груди. Малыш притих, прислушиваясь к их разговору. Прикусил нижнюю губу и прикрыл глаза, словно пытаясь понять что-то помимо журчащих тихим ручьём слов.

– А ничего, – улыбнулась Дара, стряхивая с себя грусть, как пыль с одежды. – Я не жалуюсь. Пытаюсь понять. И, наверное, уже о многом догадалась. Не вымазавшись, знаешь ли, дом не построишь. Не выучившись, ничего не изобретёшь. И я учусь. Любить. Понимать. Прислушиваться. Строить отношения. Видеть то, что спрятано. Великая наука! И ты подумай, зачем очутилась здесь. Почему Геллан закрыл тебя собою и для чего. Может, и тебе нужно что-то понять.

Гай, очнувшись, встрепенулся. Протянул пухлую ладошку и прикоснулся к Дариной щеке. Ничего не говорил, только обволакивал своими сиреневыми очами.

– За тебя не жалко и жизнь отдать, – неожиданно сказала девчонка, и Нотта снова вздрогнула. Непрошенные слёзы хлынули потоком. Ослабевшие руки стали тяжёлыми и опустились. Дара успела подхватить Гая, но не стала тискать. Поставила на ноги и сжала маленькую ладошку в своей.

– Ты ведь уже большой, да? Хватит по рукам ходить. Пора ножками топать.

Гай не возражал. Пошёл за девочкой вслед, смешно притоптывая и переваливаясь, как утица. Вышагивал важно, крутил головой во все стороны, о чём-то спрашивал, а Нотта сидела и умывалась слезами.

Тяжесть из груди не ушла, но стало спокойнее. Теперь знала: она готова к переменам. Готова отпустить и сделать шаг в неизвестное. Туда, куда звала Обирайна.

Айбингумилергерз

Необычайная сила бурлила в нём. Хотелось разорвать грудь руками и вылезти наружу из жалкой оболочки. Айбин перестал ощущать себя изгоем, жалкой подстилкой, об которую любой мог вытереть ноги, пнуть или отвесить затрещину.

Тяжелее всего выбить из себя раба, особенно когда раб отравил каждую пять собственной сути. Смирился, прогнулся, распластался по тверди и боится поднять голову.

Впрочем, если бы он дошёл до края, никогда бы не сорвал печать, а продолжал бы тратить дар в обмен на жалкие капли крови. Айбин менялся, развивался, но до того момента, как появился Гай, не чувствовал себя личностью.

Прятался, скрывался, пытался быть как можно неприметнее, чтобы никого не раздражать, не злить, не вызывать агрессию или неприятие. Хотя, видит Старбог, те, что шли рядом, привыкли, перестали шарахаться и смотреть с подозрением, ожидая подвоха от коварного нелюдя.

Когда кровочмаки стали всемирным злом? Основательно – больше полувека назад, когда война стёрла грани и изменила Зеосс. Но ещё и до этого люди боялись и сочиняли небылицы, пугали кровочмаками детей. Всё дело в непохожести и силе? А может, они сами перестарались, не пытаясь понять друг друга и сблизиться? Теперь уже нет смысла копаться в прошлом. Нужно строить будущее, где всё можно изменить, если очень захотеть.

Вечер. В комнатах-клетушках остались Пиррия, Рина, Офа, Мила и Вуг. Нужно выспаться перед дорогой. Остальные собрались на заднем дворе. Малыш Гай уснул и плотно укутан в одеяло с головой. Сегодня он светился ярче, чем вчерашней ночью. Не удивительно.

Геллан и Дара. Иранна и Росса. Инда и Раграсс. Ренн и Алеста. Сандр и Айбин. Не так уж мало их, собравшихся, чтобы услышать историю Нотты. В тени притаился юный мшист. Он любопытен, как и все дети, но деликатен, не суёт нос в разговор. Предпочитает сидеть тихо и подслушивать. С его звериным слухом можно легко улавливать любой чих за версту.

Нотта ощупывает компанию взглядом. Пытается заглянуть каждому в глаза, не уверена, стоит ли доверять секреты всем.

– Не бойся, – подбадривает Дара. – Даже если бы мы собрались здесь все, ничего не изменилось бы. Думаю, все уже догадались, кто такой Гай. А кто не догадался, считал мои мысли – у вас это легко получается, потому что я как открытая книга. И потом… с нами Айбин. Ты спрашивала, сорванный ли он. Теперь можно ответить. Да, он сорванный, мы нашли его на дороге – жалким и голодным. Ренн поставил ему фальшивую печать, поэтому его ни одна ловушка не чувствует.

Нотта судорожно глотает воздух.

– Если бы я только знала… Может, всё получилось бы по-другому, но уже ничего не вернуть, – девушка прикрыла глаза и отстранилась, словно провела черту, что позволила ей говорить почти спокойно. – Я не знаю, откуда она взялась в нашей семье. Может, жила всё время и оставалась с нами на протяжении нескольких поколений. Живайя – так её звали, и я очень долго не знала её настоящего имени.

К этому привыкаешь. К тому, что рядом – рабы. Деревуны и мохнатки. Помогают, выполняют грязную работу. Реже – кровочмаки. Отец ценил их за умение подсказывать удачные сделки, но относился к ним не как к талисманам, а инструментам, что помогают торговать.

Её, лохматую и безобразную, я помню с детства. Тихая, неприметная, почти тень. Мать часто пинала Живайю ногой, как досадливую зверушку. И она терпела.

У меня большая семья – девять братьев и сестёр. Может, потому я люблю одиночество. Отец видел в нас, девочках, только выгодный товар, который нужно продать подороже. Выдать замуж. Меня это не устраивало, поэтому однажды я сбежала: мой дар звал за собой и не хотел, чтобы я превратилась в хранилище по производству детей.

Живайя упросила взять её с собой. Кровочмаки чувствуют и понимают больше людей. Никто в доме не догадался о моих дерзких планах, а она знала.

Я взяла её из жалости и испугавшись, что лохматая служанка выдаст меня раньше времени. Сложно сказать, в какой момент мы стали друзьями, а потом – почти сёстрами. Такие вещи происходят всегда внезапно.

Может, поначалу она околдовывала меня, как это умеют делать кровочмаки, но потом мы не вспоминали об этом. Совместные тяготы сделали нас почти одним целым. Не важно, кто я, а кто она. Есть вещи, над которыми не властны предрассудки.

Если бы не Живайя, не её помощь, советы, поддержка, я бы, наверное, никогда не стала тем, что есть сейчас. Она единственная никогда не сомневалась во мне.

Всё началось около трёх лет назад, в одной грязной придорожной забегаловке, коих много на теле Зеосса. Я давно не останавливаюсь в подобных местах, а в тот раз, видимо, сама Обирайна толкнула: лил дождь, дороги развезло. Наши кони не могли сделать больше ни шагу.

Живайя потом говорила, что так у них порой случается – раз и навсегда. Она увидела его – жалкого, избитого, почти потерявшего даже свой изменённый облик. Хозяин этой дыры использовал Игиша как зверушку на побегушках и заставлял подсказывать, чтобы выигрывать в карты и пятигранники.

Я выкупила его. Почти бездыханного. Думаю, если бы мы не попались на его пути, Игиш бы умер. А так хозяин загнул за раба неплохие деньги, справедливо считая, что больше всё равно ничего не поиметь с этого волосатого мешка с костями.

Живайя выходила Игиша. Думаю, больше полагаясь на чудо. Кровочмаки очень сильны и хорошо регенерируют. Слабеют от недостатка крови, но их сложно убить. Почти невозможно. Если только не исчерпать до дна их дар во вред или если сам кровочмак не решит уйти из жизни.

Игиш, почти пустой, с подорванным даром, жить не хотел. Он тихо таял и уходил, находясь в беспамятстве. До тех пор, пока не посмотрел в глаза Живайе.

Наверное, это было предрешено заранее. Любовь не поддаётся логике и законам. Любовь выше страха и смерти.

Мы отправились в неприметное селение, чтобы Игиш набрался сил и выкарабкался полностью. Я дала им крови – много крови, купила несколько быков. Не знала, что они уже всё решили. Может, если бы Живайя сказала мне, поделилась, я смогла бы уговорить подождать или… даже не знаю. Придумала бы какой-то лучший, безопасный план.

Но, наверное, они не могли ждать. Иначе не было бы малыша Гая.

Всё случилось стремительно, без возможности обратного хода. Печати сорвала Живайя. Ловушки сработали, но за ними явились не сразу – слишком далеко мы забрались.

Игиш увёл преследователей. Пожертвовал собою. Кажется, никто так и не понял, что их, сорванных, было двое. А я… увезла Живайю далеко-далеко в горы, туда, на край миров, где почти не действуют законы людей, где слабеет магия, где сила Мрачных земель диктует свои правила.

Я никогда не видела кровочмаков в истинной ипостаси. Жалкие лохматые чудовища, уродцы, над которыми каждый мог поиздеваться, превращаются в божества нестерпимой красоты. Гай… вы видели его. Совершенное тело, идеальные черты. Но взрослый кровочмак – завораживающее зрелище.

Не спрашивайте, как удалось её провезти и спрятать. Если бы не помощь, мне бы никогда не справиться. Но сила и деньги творят и не такие чудеса.

Она не могла пить кровь – иначе мы бы попались. В истинной ипостаси кровочмаков не действуют законы доверия, когда доверившийся может принимать пищу из рук друга.

Наверное, нам повезло. Там, где мы спрятались, шумела роща. Роняли сладкие слёзы азаланы – сахарные деревья с дивными цветами. Живайя пила их сок и ловила солнечные лучи. Светилась от счастья и растила ребёнка в своём чреве.

Я не могла находиться с нею рядом постоянно. Не могла довериться кому-то ещё, кроме одного человека. Но все девять месяцев, до появления Гая на свет, мы жили и дышали чудом.

Живайя никогда не спрашивала об Игише. Ни единым словом не обмолвилась, словно никогда не существовало его в нашей жизни. Наверное, ей так было проще. Может, храня его образ в сердце, верила, что он выжил.

Гай появился на свет почти два года назад – маленький, почти неподвижный человечек. Слишком бледный и слишком неживой. Он почти не светился, и нам казалось, что даже очень тихое дыхание способно оборвать тонкую паутинку его существования.

Живайя продержалась после его рождения больше года – таяла на глазах, отдавая всю себя младенцу. Мы подкармливали Гая кровью. Живайя своей, а я – животной. Но чужая кровь плохо усваивалась, малыш рос очень медленно и плохо.

Умирая, Живайя взяла с меня слово, что я заменю Гаю мать. Что сделаю всё, чтобы вырастить, поднять на ноги, не позволю ему стать жалким несчастным существом. В последние мгновения жизни Живайя улыбалась, не жалела ни о чём. Радовалась и не сводила глаз с того, ради которого они с Игишем пожертвовали всем.

Тогда я и узнала их настоящие имена – единственное наследие, которое передам, когда Гай вырастет. Это и любовь – такую большую и необъятную, что свершила невозможное. Вопреки всему.

Малыш стал для меня всем. Смыслом, что раньше ускользал. И дело не в инстинктах, заложенных в каждую женщину. Для меня он – чудо, символ, возрождающий веру и надежду.

И если мне суждено умереть за нарушение законов, я никогда не пожалею, что переступила черту.

Нотта выпрямилась, упрямо сверкнула глазами и повторила недрогнувшим голосом:

– Никогда не пожалею. Никогда.

Замер вечер на заднем дворе. Плакала небесная девчонка, не стесняясь своих слёз. Горько кривил губы кровочмак. Страдальчески вздыхал, постанывая, мшист. Люди и нелюди сплотились. Стали ближе – плечо к плечу. И, глядя на их лица, Нотта поняла: они тоже никогда не пожалеют, что приняли мятежную певицу и спрятали от лишних глаз маленького мальчика, что пришёл в этот мир, ломая запреты и законы.