Вверх тормашками в наоборот-3

Глава 3. Сын властителя Зоуинмархага

Раграсс

У мохнаток очень острый слух. Посторонние звуки, замешанные на эмоциях, – сильнейший раздражитель. Он просыпался. Подобное случалось даже в глубоком детстве, когда ещё не осознавал, кто он есть.

Истинные мохнатки понимают свою сущность, не научившись толком разговаривать. Оборачиваться малыши начинают года в три-четыре. Некоторые – раньше, кое-кто – позже.

Раграсс рос среди людей. Взрослел, не понимая своей природы. Матери почти не помнил – умерла рано родами. Ему года два было, поэтому где-то очень глубоко сохранился её сладкий запах.

Первый оборот – болезненный и странный – случился, когда ему исполнилось тринадцать. Сложный возраст, бесконечное противостояние, бунтарство. Его не любили и побаивались окружающие. Никогда не было друзей – так, принудительные товарищи по играм, детишки подкупленных отцом людишек.

Он не понимал, почему так. Никто не объяснял вымершего пространства вокруг. Видимо, запуганные властителем, боялись рот открыть. О том, что он наполовину мохнатка, узнал, когда появились первые признаки ломки – предшественники оборота.

Тогда рядом появился золотокожий молчаливый Мут – довольно молодой, но уже покалеченный жизнью и людьми хищник – степной тайго. Располосованное на уродливые жгуты-шрамы тело. Оборванные уши. Вырванные клыки. В природе, будь он зверем, – не жилец.

Собственно, как и мохнатка, Мут мало что значил. О таких говорят: полутень, умершая сущность. Ипостась жива, но уже никогда не сможет по-настоящему проявить себя.

Где откопал Панграв этот раритет и почему Мут согласился стать наставником, осталось тайной, хотя Раграсс не раз пытался выудить из молчаливого, нелюдимого калеки правду. Спрашивал напрямую, использовал недозволенные приёмы, бил вопросами грязно, с издёвкой – ничего не помогло. Мут так и не признался.

Он стал для бунтующего мальчишки хорошим наставником и – как ни странно – другом. Наверное, единственным за всю его отроческую жизнь.

Только в тринадцать Раграсс наконец понял, кто он и что его ждёт. Ни тогда, ни сейчас не смирился он с участью, что готовила ему судьба в лице жесткого властительного Панграва.

К чести, отец никогда не скрывал, что он – родитель. Не увиливал, не пытался казаться лучше. Относился к нему, как и к другим своим детям – с любовью. Насколько вообще этот человек был способен на подобные чувства. Правда, Раграсс не почувствовал, что такое – быть семьёй. Потому что родился ублюдком – ребёнком, скорее всего, насилия, чем любви. Хотя наверняка он этого не знал.

Мать, как и он, была махой. Часто он думал: ведь она могла не подпустить к себе человека? Могла дать отпор? Ведь у неё – клыки и когти, но почему-то подчинилась, позволила себя обесчестить. Впрочем, кто он такой, чтобы осуждать? Сколько их таких, порабощённых человеком, не смеющих показывать сущность, подавленных и несчастных?

Что ждёт мохнатку, напавшего на человека, он тоже узнал: огненное колесо и пытки, медленная смерть в лучшем случае. Каторга, выпивающая жизнь и дар, – в худшем. Вон, как в Розовом поселении, где они побывали недавно. Рабы карка – розового красивого камня, из которого люди побогаче строят дома. А таких мест на Зеоссе много. Бездушное опустошение внутренней энергии, после которой – только сухая оболочка остаётся и смерть – долгое угасание, если никто не прибьёт из милосердия.

Раграсс должен благодарить отца, что миновала его подобная участь, но он не умел быть ни благодарным, ни подобострастным. Не носил в душе тёплых чувств, не лизал сапоги: бунтовал всегда, бунтовал везде. Научился лишь со временем стратегически отступать, чтобы позже неизменно наказать обидчика.

Он давно хотел удрать – не находил лишь весомого повода. Пара раз в молодости – не в счёт: Панграв неизменно возвращал его под своё крыло. Зачем он ему нужен – непонятно. На то время у отца были законные сыновья-люди. Один из них – полноправный наследник, старший по возрасту, со всеми вытекающими из этого последствиями.

Панграв женился несколько раз. Все жёны исправно рожали ему детей – почему-то преимущественно девчонок, и очень быстро отходили в мир иной. Ничего подозрительного: кто родами, кто от болезней, кто от несчастных случаев. «Такова их Обирайна», – говаривали старухи-прислужницы. Да и кто бы в здравом уме посмел сказать иное?

Раграсс посмел. Однажды. Глядя в глаза Панграву, высказал подозрение как истину, но старый сластолюбец не дрогнул, удивлённо приподнял брови и расхохотался сыну в лицо. Слишком естественно – такое не сыграешь. Тем более, что Раграсс почувствовал бы фальшь.

– Вырастешь, псёнок, поймёшь, – заявил он жёстко. – Я слишком сильный, а бабы слабы. Не смотри, что они верховодят – не всегда так было – это раз. И никогда не возьмут ведьмы верх в Зоуинмархаге – это два. Пока я жив. А дальше – как Обирайна повернёт.

Обирайна замесила тесто круто. Почти в одночасье ушли один за другим оба законных сына Панграва. Старший – женатый – не оставил после себя наследника. И властительная корона удушливым обручем сжала не только голову ублюдка, но и шею.

Стычка с отцом из-за гайдана Леррана стала отличным поводом улизнуть. И Раграсс использовал шанс на полный оборот Луны, не смея радоваться, но всё же ликовал в душе, выпуская когти и клыки – дерзко, почти сладострастно.

Он понимал: Панграв не из тех, кто выпускает птицу из клетки, но сама Обирайна давала Раграссу карты в руки. Ему всё равно пришлось бы скрыться, и если бы он слушался отца, то давно гнил бы в каком-то забытом дикими богами селении. А так – свобода. Неизвестно насколько данная, но сдаваться просто так маха не желал. Только не сейчас, когда наконец-то получил призрачное спокойствие – хрупкое, меняющее цвет, но всё же оно существовало, распускало робко бутон и позволяло надеяться: так будет всегда.

Он проснулся от беспокойства и тревоги, что разливалась, как шипучий дран. Где-то в ночи горько плакал мшист. Но не его всхлипы и подвывания подняли Раграсса. Небесная девчонка. Беспросветная дура, не умеющая действовать осторожно. Помчалась в ночь, одна. Здесь пустынно, но город рядом, и поэтому неизвестно, что там, во тьме. Какие опасности прячутся среди сугробов и тишины.

Раграсс, обернувшись, пошёл за нею вслед: в ипостаси махи легче догнать. Хороший нюх надо использовать, если он дан. Раграсс не собирался её пугать, но не успел окликнуть. Увлёкся погоней – звериные инстинкты сильнее человеческой натуры.

Он заметил, что девчонка замерла. Но не ожидал, что обернётся и кинется вперёд, сжимая светящееся стило в руке. Полуослеплённый, Раграсс кинулся на неё, чтобы не получить кусок розовой стали в бок.

Запах страха. Отчаяния. Боли. И темнота – тихая, безлунная, с привкусом подтаявшего снега на языке. Шаракан. Девчонка потеряла сознание. Ну да, не каждый день увидишь у своего лица мохнатую морду с клыками.

Раграсс лизнул горячим языком Дарину щёку. Почувствовал её дыхание. Лизнул вторую щёку – осторожно, чтобы не поранить шершавым языком, и, только уловив шевеление и вздох, начал преображаться.

Он уже почти поднялся, когда почувствовал движение за спиной. Плохо отвлекаться на хлопнувшихся в обморок девчонок. Ох, как плохо. Не на то уходит внимание. Об этом он подумал перед тем, как получить удар в затылок, словить искры и рухнуть на примятый и грязный снег.

Геллан

Он мог убить, если бы в последние мгновения не понял, кто перед ним. Липкий страх сжал в объятиях до помутнения, до темноты в глазах. Он не успел – за что казнил себя с яростью дракона.

Дара приподнимается, опираясь на локти. Рядом с ней валяется стило.

– Геллан, ты чего? – спрашивает она растерянно, наверное, ещё не понимая, что рисковала жизнью. Видать, у него страшное лицо, потому что девчонка испугана и не может оторвать от него взгляд. Это длится мгновение. Затем она прислушивается и забывает обо всём. Видимо, поэтому и попала в подобную ситуацию.

Дара вскакивает на ноги, хватает светящийся в ночи стило и готова снова мчаться в ночь. Спотыкается о неподвижного Раграсса, мохнатка стонет, девчонка испуганно отпрыгивает в сторону.

– Ой! Раграсс? – тянет она, удивлённо хлопая глазами. – А что случилось?

– Ты случилась, – ворчит, поднимаясь, мохнатка и ощупывает шишку на голове. – Так и знал, Геллан, что прилетит от тебя пакость. Хотел за Дарой последить, чтобы никуда не влезла. Одна чуть ножом не пырнула, второй по голове приложился. Поздравляю.

Голос его сочился язвительным сиропом, но Даре всё равно: стоит, нетерпеливо постукивая сапожком по рыхлому снегу.

– Кто тебя просил следить? – спрашивает отстранённо, переводит взгляд на Геллана и умоляюще просит: – Пойдём, а? Там Йалис плачет. Пожалуйста!

Геллан только кивает, указывая направление, а ей большего и не надо. Он никогда не может отказать ей, когда она просит. Ну, или почти никогда.

– Вот так они на голову садятся, – бормочет Раграсс недовольно, – все эти уловки, просьбы, умоляющие глаза…

– У тебя было много женщин? – спрашивает Геллан тихо. Раграсс от неожиданности закашливается и умолкает. Они идут за Дарой вслед. Приглядывают, а девчонка мчится впереди. Туда, где мшист спрятался и воет, как ободранный кош.

– У меня была мать и есть сестра. Я был властителем Верхолётной долины, где живут сумасшедшие меданы. Зеоссом вообще заправляют женщины, и многим мужчинам не претит их главенство. Я бы не сказал, что они садятся на шею. Иногда это приятно – уступать им, смотреть, как они радуются мелочам. А для Дары я могу…– он запинается, не желая до конца обнажать свою душу, – нет, я не считаю это слабостью. Может, даже наоборот – силой, когда уступаешь в том, что важно для неё и несложно для тебя.

Раграсс втягивает воздух в лёгкие, ноздри его трепещут. Он глухо покашливает, будто никак не может отделаться от першения в горле.

– Ты прав, – выдавливает он наконец. – У меня где-то есть сестра, но я никогда её не видел. Мать умерла рано – я не помню её. А рос среди мужчин. И о женщинах, наверное, знаю совсем мало. Меня воспитывали не уважать, а только брать, использовать. Я никогда не думал так, как ты. Наверное, это неправильно, но по-другому я пока не умею.

Геллан кивает понимающе. Раграссу не помешает урок. Тем более, что он понимал, откуда взялись у мохнатки подобные мысли и убеждения.

Мшист сидит под деревом, запутавшись в гибких корнях, Он похож на побитого пёсоглава, маленького нашкодившего коша.

– Йалис! – кричит Дара и кидается мшисту на помощь. Режет корни своим стило, пилит сосредоточенно, но с гибкими длинными корешками ракута, что опутали представителя древней расы как сеть – рыбу, так не борются.

– Подожди, Дара, – просит он девчонку, и она послушно встаёт с колен, отходит в сторону. – Здесь надо по-другому.

Геллан подходит к ракуту и бьёт о ствол навершием меча. Сильно, резко. Прислушивается к гулу. Ракут недовольно морщит кору и шумит почти голыми ветвями. Он снова повторяет удар. Ещё и ещё, пока корни, не хотя, шипя и извиваясь, не отпускают Йалиса и не исчезают в грязном снежном крошеве.

– Ух ты! – восхищается Дара и смотрит на него с восторгом. И взгляд её разливается горячей волной внутри. Так, что хочется взлететь от счастья. – Как это получилось у тебя?

– Ракут ловит тепло живых организмов. Не до смерти, не высасывает жизнь. У него очень чувствительная кора – зябнет зимними ночами. Вот и промышляет, пока не взойдёт солнце. Правда, он опасается захватывать разумных, но, видимо, соблазн был очень велик. Да и Йалис наш больше на животного похож, чем на разумное существо. Особенно, когда воет и не разговаривает. Испугался, наверное. Животные инстинкты взяли верх.

Дара обнимает дрожащего мшиста, целует его в лохматую гриву.

– Ну, зачем ты пошёл сюда, дурашка?

– Не отдавайте меня в другие руки, – выдыхает с дрожью Йалис. – Я хотел уйти, чтобы не быть обузой.

– Дурень ты, дурень! – сердится Дара, обнимая мшиста крепко за могучую шею. – Подслушал, да? А спросить меня не захотел? Гордый, да?

– Я только мешаю всем, – подмяукивает огромная туша и переминается на больших лапах.

– Я когда-нибудь удушу тебя за глупость! – выдаёт в сердцах Небесная. – Пойдём уже назад, чудо ты наше зеосское, древность ты наша раритетная.

Они ступают на протоптанную тремя парами ног неровную дорожку, и Геллан вздыхает с облегчением: ночное приключение закончилось. Наконец-то все в сборе, и есть шанс поспать несколько часов. Но в этот момент Раграсс настораживается, принюхивается, выпускает когти и, обнажая клыки, срывается с места и бежит куда-то в сторону.

– Куда это он? – встревожено бормочет Дара и спешит вслед за Раграссом.

Геллану хочется застонать, но он кидается вперёд, легко обходит девчонку с Йалисом и снова достаёт меч.

– Стойте здесь! – командует властно, понимая, что вряд ли Дара послушается. Но Небесная с мшистом застывают на месте. До тех пор, пока из близлежащих кустов не раздаётся женский крик.