Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 8

…Первая пушка успела выстрелить несколько раз, прежде чем урусы нащупали её сквозь дым. Железные ядра ударили в башню острога, выломали несколько брёвен — Маметкул видя это, закричал от радости. Воины вокруг него подхватили крик. Но потом со стены острога ударили в ответ, и там, где стояла пушка, взметнулся столб земли и огня. Урусы стреляли не ядрами — картечью, мелким железом, которое выкашивало людей, как серп выкашивает траву. Хитрые казаки догадались, где в дыму прячется орудие.

Вторую пушку постигла та же участь. Остальные Маметкул приказал откатить назад, но было поздно — урусы уже пристрелялись, и железный дождь нашёл и их. Удивительным было еще и то, что казацкая картечь доставала на такой дистанции. Поначалу думалось, что у пушек двойная защита — и дым, и большое расстояние, пригодное лишь для стрельбы ядрами. Однако не помогло ни то, ни другое.

Орудия остались целы, но пушкари, пришедшие с бухарскими купцами в надежде заработать большие деньги, не пережили свое первое сражение.

Дрались они смело, не бежали, когда рядом падали люди, но это не помогло.

Теперь атакующим оставалось надеяться только на лестницы, крючья, и ближний бой.

Воины Маметкула были храбры. Многие из них помнили прежнюю Сибирь, ту, что была до прихода урусов, до Ермака и его казаков. Помнили богатые стойбища на Иртыше, ясак, который несли покорные остяки и вогулы, караваны из Бухары, власть и славу. Теперь от всего этого остались только воспоминания да ненависть, глубокая, как зимний колодец. Они шли на стены, зная, что многие не вернутся.

Но урусы были готовы.

Когда татары подошли близко, на стенах взорвались вывешенные странные деревянные чурбаки, оказавшиеся чем-то вроде маленьких пушек, и железный ливень пролился на атакующих.

Уцелели только те, кто был за спинами передних.

Маметкул на мгновение оцепенел от боли и ярости.

Дальше он видел через прорехи в дыму, как первые лестницы ударились о частокол. Видел, как его воины полезли вверх, цепляясь за ступени, прикрываясь лёгкими щитами. Видел, как сверху на них полился огонь — эти дьявольские русские изобретения, огненные трубы, когда спасшие Кашлык, были и здесь. Люди падали, крича. Другие лезли по их телам.

На стенах мелькали фигуры урусов. Они двигались быстро и слаженно, словно знали заранее, откуда будет следующий удар. Сбрасывали лестницы, кололи саблями тех, кто успевал добраться до верха, стреляли из своих ружей, от которых не спасала никакая броня. Пушки из башен, побитых, но не уничтоженных, стреляли вдоль стен и выкашивали нападавших.

Атака захлёбывалась.

Тулай-бек подъехал ближе и наклонился к Маметкулу.

— Надо отступать, — сказал он тихо, чтобы не слышали другие. — Мы не захватим крепость.

Маметкул не ответил. Он смотрел на острог, на эти проклятые деревянные стены, которые казались ему теперь выше любых гор. Там, за этими стенами, находились люди, убившие его отца. Маметкул поклялся тогда, что отомстит, что вернёт Сибирь, и станет ханом. Но из этого не получалось ничего.

— Подожди, — сказал он, не оборачиваясь к Тулай-беку. — Смотри, несколько воинов уже на стене… за ними идут другие…

— Ничего не выйдет, — тихо возразил Тулай-бек. — Они погибнут так же, как другие.

— У нас еще осталась храбрость.

— Храбрость не останавливает картечь.

Маметкул хотел ответить что-то резкое — он был мурза, сын хана, и не привык, чтобы ему перечили. Но не успел.

Он услышал свист — короткий, злой, совсем не похожий на посвист ветра.

И мир изменился.

Сначала он не понял, что произошло. Что-то ударило его в горло, сильно, как кулак. Он поднял руку и нащупал древко — гладкое, из берёзы, с белым оперением. Стрела. Обычная стрела, какими пользовались все — и татары, и остяки, и урусы.

Она торчала из его горла.

Маметкул попытался заговорить, но вместо слов изо рта хлынула кровь. Горячая, солёная, своя. Он закашлялся, и от этого стало только хуже — стрела сдвинулась, и боль, которую он поначалу почти не чувствовал, вспыхнула во всём теле.

Тулай-бек что-то кричал. Вокруг засуетились нукеры. Кто-то подхватил Маметкула. Кто-то другой указывал в сторону леса, тёмной стеной стоявшего в полусотне шагов от них, оттуда прилетела стрела.

Маметкул попытался повернуть голову, чтобы увидеть убийцу, но шея не слушалась. Кровь заливала грудь, пропитывая одежду.

Он упал.

Последнее, что он увидел — небо. Летнее сибирское небо, высокое и равнодушное, с редкими облаками, плывущими куда-то на север. Красивое небо. Маметкул подумал, что никогда раньше не замечал, какое оно красивое.

Потом небо погасло.

Тулай-бек склонился над телом мурзы, уже зная, что увидит. Глаза Маметкула остекленели, рот был открыт, на губах пузырилась кровавая пена. Стрела вошла точно под кадык, пробив горло насквозь — наконечник торчал сзади, из шеи, блестя красным.

— В лес! — закричал Тулай-бек. — Найти!

Два десятка нукеров сорвался с места. Они влетели под деревья, разделились, стали прочёсывать подлесок.

Сам Тулай-бек он не двинулся с места. Он стоял над телом молодого мурзы и думал о том, что скажут беки и мурзы, узнав о его гибели. Думал о том, что остатки войска — те, кто не погиб под стенами острога — теперь унесут с собой весть о поражении.

Нукеры вернулись быстро. Слишком быстро.

— Не догнали, — сказал один из них, не глядя на Тулай-бека.

— Урус?

Нукер помотал головой.

— Нет. Не урус.

Тулай-бек медленно поднял взгляд.

— Как — не урус?

— Я видел его. Издалека, но понял, что не урус. Он хотел им выглядеть, хотел, чтоб его считали русским, но он не из них.

— Наш?

— Да. Наш в русской одежде.

Молчание повисло над холмом. Тулай-бек смотрел на тело Маметкула, и страшная догадка поднималась в нём, как вода в половодье. Татарин. Стрелял из леса, не из острога. Убил мурзу одной стрелой — точно в горло, как стреляют только лучшие охотники. И скрылся в лесу, который знал лучше любого уруса.

Кто-то из своих. Кто-то, кто хотел смерти Маметкула больше, чем победы над урусами.

— Дайте сигнал отходить, — приказал Тулай-бек, и завыли рожки, требуя отступления.

Кто мог стоять за убийством Маметкула?

А то ты не знаешь, мрачно усмехнулся он. Тот, кто сейчас главный среди татар. Тот, ненависть к кому Маметкул никогда не скрывал — и поплатился за это.

И что теперь делать? Что?

Он оглянулся на острог. Около стен еще курился дым. Кое-где виднелись фигуры людей, смотревших в сторону татарского войска. Ждали.

Вылазки не будет, понял Тулай-бек. Урусы не настолько глупы. Они видят, что мы уходим, и не станут рисковать своими людьми ради того, чтобы добить бегущих.

Они уже победили.

— Собрать тело мурзы, — приказал он глухо. — Собрать раненых. Уходим.

Никто не возразил. Никто не спросил, куда уходить и что делать дальше. Все понимали, что отвечать на эти вопросы некому — молодой мурза лежал на земле с дыркой в горле, а больше приказывать было некому.

Воины начали собираться. Подбирали тела павших — тех, кого могли подобрать. Многие остались лежать под стенами острога, там, где настигла их урусская картечь. За ними никто не пошёл. Тулай-бек видел, как некоторые из молодых воинов смотрят в сторону леса — туда, где скрылся убийца. В их глазах была злость, но не на урусов. Слух уже прошёл по войску: мурзу убил свой.

Тело Маметкула завернули в попону и привязали к седлу его собственного коня. Тот косил глазом на свёрток на своей спине, фыркал, переступал ногами. Чуял кровь.

Солнце стояло ещё высоко, когда остатки татарского войска двинулись прочь от острога. Их было теперь меньше половины от тех, кто пришёл сюда утром. Многие были ранены. Почти все молчали.

Урусы не стреляли им вслед.

Солнце поднялось над степью, но не грело — словно само небо скорбело о павшем воине. День казался тусклым и холодным. Ветер с Иртыша нёс запах речной воды.

Тело мурзы Маметкула лежало на белом войлоке, расстеленном прямо на земле. Его обмыли ещё до рассвета, по всем правилам — три раза, как положено, добавив в воду толчёный камфорный лист. Теперь он лежал, завёрнутый в три белых савана, и лицо его, ещё вчера искажённое яростью боя, обрело странное спокойствие. Стрела вошла ему в горло.

Мурза Кутугай стоял во главе собравшихся. За ним — мурзы и беки, старейшины родов, воины, пришедшие из дальних кочевий. Справа, чуть поодаль, стоял мальчик в богатом халате, слишком большом для его худых плеч — хан Канай. Мальчик смотрел на тело брата широко раскрытыми глазами, не плакал — сыновьям Кучума не пристало плакать на людях.

Мулла начал читать джаназа-намаз. Его голос, надтреснутый от старости, разносился над толпой, и сотни голов склонились в молитве. Кутугай шевелил губами, повторяя священные слова, но мысли его были далеко. Он смотрел на неподвижное тело под белой тканью и вспоминал.

Маметкул был опасен. Не так, как урусы, засевшие в своём проклятом остроге, — те были опасны по-звериному, как волчья стая, нападающая из засады. Маметкул был опасен иначе. Он был сыном хана, законным наследником, и он не собирался оставаться вторым при малолетнем брате.

Молитва закончилась. Четверо молодых воинов подняли носилки с телом. Могилу вырыли ещё ночью, на холме у слияния двух ручьёв — хорошее место, откуда видно и степь, и реку, и далёкие леса на севере. Там, под тремя старыми берёзами, Маметкул будет лежать вечно.

Кутугай поднял руку, и процессия остановилась. Воины опустили носилки. Старый мурза выступил вперёд, и толпа затихла.

— Братья, — начал он, и голос его, сильный, несмотря на годы, разнёсся над собравшимися. — Сегодня мы хороним великого воина. Сына великого хана. Мурзу Маметкула, грозу врагов.

Он помолчал, обводя взглядом склонённые головы. Горе на его лице было искренним — он много лет учился этому искусству, и теперь никто не мог бы заподозрить, что в его сердце горит иное пламя.

— Маметкул был лучшим из нас. Самым сильным. Самым храбрым. Он не знал страха — не потому что был глуп, а потому что знал: смерть воина на поле боя — это честь, а не позор. И он умер, как воин. В бою. С оружием в руках.

Кутугай сжал кулаки. Голос его дрогнул — и это тоже было искусством, отточенным годами.

— Но он умер не в честном бою! Урусы — проклятые псы, засевшие в своём логове, — убили его подло, как убивают трусы. Они прячутся за стенами, они стреляют из своих дьявольских ружей, не смея встретить нас лицом к лицу. Они убили Маметкула.

Он обвёл взглядом собравшихся. Воины сжимали рукояти сабель. Женщины плакали. Старики качали головами.

— Урусы пришли на нашу землю. Построили свои крепости на наших реках. Пашут нашу землю. Ловят нашу рыбу. И убивают наших лучших сыновей. Сколько ещё мы будем терпеть?

Толпа загудела. Кто-то выкрикнул проклятие. Кто-то ударил саблей по щиту.

— Я клянусь — клянусь перед Аллахом, клянусь на могиле павшего воина, клянусь перед вами, братья, — мы отомстим! — произнес Кутугай.

Он выхватил саблю и поднял её к небу.

— Мы отомстим за Маметкула! Мы отомстим за хана Кучума! Мы отомстим за каждого татарина, убитого этими псами! Клянусь!

— Клянёмся! — взревела толпа. — Отомстим!

Молодой хан Канай смотрел на Кутугая во все глаза. Мальчик ещё не понимал всего, но он понимал главное: этот человек — старый мурза с седой бородой и горящими глазами — теперь его защитник. Единственный, кто остался.

Тело Маметкула опустили в могилу. Мулла прочитал последние молитвы. Воины бросили по горсти земли. Потом насыпали холм и обложили его камнями, чтобы степные волки не добрались до останков.

Когда всё было кончено, Кутугай подошёл к могиле один. Долго стоял, склонив голову. Губы его шевелились — все думали, что он молится. Потом повернулся и медленно пошёл прочь.

Шатёр мурзы Кутугая стоял в стороне от остальных. Большой, крытый дорогим войлоком, с вышитыми зелёным шёлком узорами — знак его высокого положения. Двое стражников у входа низко поклонились, когда он приблизился.

Кутугай откинул полог и вошёл. Внутри было прохладно и сумрачно — только через отверстие в крыше падал косой столб света, освещая ковры на полу и низкий столик с остатками утренней трапезы.

Старый мурза прошёл к своему месту, опустился на подушки. Провёл рукой по лицу, словно снимая маску. И маска действительно упала.

Горе исчезло с его лица. Скорбь растаяла, как утренний туман. Губы, только что скорбно сжатые, раздвинулись в улыбке. Глаза, полные слёз на похоронах, теперь блестели холодным, расчётливым блеском.

Кутугай налил себе кумыса из кожаного бурдюка. Выпил медленно, смакуя. Потом откинулся на подушки и заговорил — тихо, едва слышно, только для себя.

— Что ж, Маметкул… Ты был хорошим воином. Может даже лучшим. Но ты мало думал.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Ты считал, что сила решает всё. Что достаточно быть храбрым, чтобы вести за собой людей. Глупец. Храбрость нужна воину. Вождю нужно другое.

Кутугай снова отпил кумыса. В шатре было тихо — только снаружи доносились приглушённые голоса, женский плач, ржание лошадей.

— Либо случится то, что случилось, — проговорил мурза.

Улыбка вернулась на его лицо.

— Ты хотел стать великим ханом, Маметкул. Ты говорил об этом — не прямо, нет, ты был не настолько глуп, — но я видел.

Он поставил чашу и сложил руки на животе.

— Не вышло, Маметкул. Не судьба. Стрела оказалась быстрее твоих замыслов.

Кутугай закрыл глаза. Усталость наваливалась на него — всё-таки годы брали своё, и бессонная ночь, и похороны, и речь перед народом. Но сквозь усталость пробивалось удовлетворение. Глубокое, тёплое, как хороший кумыс.

— Теперь Канай — мой. Мальчик ест с моих рук. Беки и мурзы слушают меня — потому что я мудр, потому что я опытен, потому что я не бросаю воинов в бессмысленные штурмы… Теперь, когда Маметкула нет, никто не встанет на моем пути.

Он открыл глаза и посмотрел на полоску света, падающую сверху.

— Урусы… Урусы подождут. Мы отомстим — конечно, отомстим. Народ жаждет крови, и он получит её. Но не так, как хотел Маметкул. Не лобовой атакой на стены, под дулами проклятых ружей. Иначе.

Кутугай усмехнулся.

— А пока… пока главная угроза устранена. И это уже хорошо.

Две недели тянулись как патока на морозе.

Струги стояли в затоне за версты от Слободы У Камня, укрытые от чужих глаз густым ивняком. Не слишком скрываясь (такие большие лодки скрыть на реке невозможно), но и не привлекая к себе внимания. Казаки ждали Гришу Тихого — тайного купца, через чьи руки шла половина контрабандного товара на всём пути от Камня до Москвы. Шла тайно, минуя государевы заставы и строгановских приказчиков, потому и звался Гриша тихим — дела свои вёл без шума, без огласки, без лишних людей.

Иван Кольцо сидел на корме переднего струга, положив руку на рукоять сабли. Привычка, от которой за годы вольной жизни не отучишься — рука сама ложится на оружие, когда ждёшь чужого человека. Рядом, привалившись спиной к мачте, дремал Черкас Александров. Дремал, впрочем, вполглаза — по-казачьи, готовый вскочить в любой миг.

— Не придёт и сегодня, — негромко сказал молодой казак, поглядывая по сторонам. — Две седмицы уж. Обманул нас Гриша.

— Придёт, — не открывая глаз, отозвался Черкас. — Серебра у него враз столько не было. Поехал собирать.

— А ежели донёс кому?

Иван Кольцо усмехнулся, и в сумерках блеснули его зубы.

— Гриша? Донёс? Ему самому на дыбе висеть, коли донесёт. Нет, жди.

И они ждали.

Ждали, когда подошла к концу еда кончилась. Ждали, когда казаки на втором струге начали ворчать. Ждали, когда утренний туман поднимался над рекой и когда вечерняя заря окрашивала воду в цвет старого серебра.

На пятнадцатый день, когда солнце уже клонилось к закату, с берега донёсся условный свист — три раза коротко, один раз длинно.

Черкас открыл глаза и бесшумно поднялся.

— Идёт.

Из ивняка показался Гриша Тихий. За ним двое работников несли тяжёлый мешок.

— Здоров будь, Иван, — Гриша перепрыгнул на струг, и тот качнулся под его весом. — И ты, Черкас.

Александров кивнул.

— Долго ж ты, — сказал Иван Кольцо.

— Такие деньги враз не соберёшь. — Гриша махнул работникам, и те поставили зазвеневший мешок на палубу. — Пришлось до самой Чердыни ехать, у тамошних купцов занимать. Да кое-что из своего прибавить. Но я привёз. Как уговорились.

Иван Кольцо заглянул в мешок. В закатном свете тускло блеснуло серебро — рубли, полтины, четвертаки, набранные по всему Прикамью. Деньги пахли воском и землёй, будто их только что выкопали из тайника.

— Считать будешь? — спросил Гриша.

— Буду, — коротко ответил Иван. — В торговых делах без счета нельзя. Иначе никак.

Черкас уже командовал на втором струге — казаки вытаскивали связки мехов. Соболь, куница, горностай, лисица-чернобурка — добыча в сибирских землях. Добыча, за которую государь мог и голову снять — потому что меха эти шли мимо казны, мимо Строгановых, прямо в руки тайному купцу.

Работники Гриши принимали тюки на берегу. Один из них, совсем молодой парень, погладил шкурку соболя и присвистнул:

— Ну и товар…

— Руками не лапай, — оборвал его Гриша. — Грузи давай.

Когда последний тюк исчез в зарослях ивняка, Иван Кольцо подозвал купца ближе.

— Слушай, Григорий. Нам товар надобен. Много товара. Как купить, чтоб без лишних глаз? Не хотелось бы слишком много внимания к себе.

Гриша прищурился.

— Какой товар?

— Сукно. Холст. Иголки, нитки. Топоры, пилы, гвозди.

— Оружие?

— Оружие не очень надо. Оружие у нас своё.

Гриша помолчал, что-то прикидывая.

— В Сольвычегодск плывите. Ну да ты и сам это знаешь. Там есть люди. Скажете, от Гриши Тихого. Спросите Никиту Кривого, он на посаде живёт, у церкви Введенья. Он вас к нужным купцам сведёт. Только… — Гриша понизил голос. — Только осторожней там. Про меха — ни слова. Откуда деньги — не ваше дело, так и говорите.

— Так и скажем. — Иван Кольцо хлопнул тайного купца по плечу. — Бывай здоров, Григорий. До следующего раза.

Гриша кивнул и скрылся в ивняке вслед за своими работниками. Через минуту его как не бывало — только примятая трава показывала, где прошли люди с тяжёлым грузом.

До Сольвычегодска добрались быстро, хотя плыли осторожно, в утренних и вечерних сумерках, днём отстаивались в укромных затонах. На Каме много глаз — рыбаки, бурлаки, торговые люди, и каждый может донести. Бояться особенно нечего, контрабанды с собой уже нет, но все равно не стоит кричать о себе.

Никиту Кривого нашли легко — его на посаде всякий знал. Старый мужик с левым глазом, затянутым бельмом, выслушал казаков молча, потом кивнул:

— От Гриши, говоришь? Ну, пошли.

Повёл их к купцам — не на торг, а по дворам, через задние ворота, по-тихому. Купцы в Сольвычегодске тоже умели молчать, когда надо. Расплачивались серебром, товар грузили на струги ночью.

Сукно, холст, иголки. Топоры — острые, ладно насаженные. Нитки в мотках, пуговицы костяные и медные. Свечи сальные, мыло. Всё, без чего войско в дальнем походе жить не может. На войне много чего нужно, кроме сабель и пищалей.

На четвёртый день, когда струги уже были загружены и готовы к отплытию, к казакам подошли люди.

Иван Кольцо увидел их первым — трое простых мужиков, но по виду и повадке свои, казаки. Шли не таясь, но и не нагло — осторожно шли, примериваясь.

— Эй, братцы! — окликнул старший из них, русобородый детина с сабельным шрамом через всю левую щёку. — Вы, часом, не с Ермаком ходите?

Иван Кольцо и Черкас переглянулись.

— А ты кто таков будешь? — спросил Иван.

— Казаки мы. Волжские. Я Степан Бугай, это Федька Рыжий, это Онисим.

Волжские казаки. Такие же, как и они сами — вольные люди, которым на Волге стало тесно после царского погрома. Многие тогда разбрелись кто куда, а кто и к Строгановым на службу подался.

— Да, с Ермаком, — осторожно сказал Иван Кольцо. — А вам-то что?

Степан Бугай помялся.

— Слыхали мы, что Ермак за Камень ушёл. В земли сибирские. И царство там, говорят, воюет.

— Много чего говорят.

— Мы в отряд хотим. К вам.

Черкас хмыкнул.

— Вот так просто? Пришли и — хотим в отряд?

— А чего? — Степан расправил плечи. — Мы казаки добрые, в деле бывали. Федька вон на Волге три года ходил, у самого Богдана Барбоши. Онисим стрелок хороший, из пищали муху в лёт бьёт. Я тоже много чего могу.

— А чего ж к нам? — спросил Иван Кольцо. — На Волге места мало?

Степан скривился.

— На Волге теперь худо. Царь стрельцов послал, вешают почём зря. Кто не успел уйти — тех в железа да в Москву. А здесь… — он обвёл рукой вокруг. — Здесь тоже не разгуляешься. В работники идти не хотим, воровать и разбойничать — тоже. А воевать — это мы с радостью. Против басурман, за землю православную — это дело праведное.

Иван Кольцо посмотрел на Черкаса. Тот чуть заметно кивнул.

Людей и вправду не хватало.

— Добро, — сказал Иван Кольцо. — Берём.

Степан Бугай широко улыбнулся, шрам на его щеке побелел.

— Вот спасибо, братцы! Не пожалеете!

— Только вот что, — Иван Кольцо поднял руку. — Порядок у нас такой: что атаман сказал — то и делаем. Атаман у нас Ермак Тимофеевич, и слово его — закон. Согласны?

— Согласны, — за всех ответил Степан. — Мы порядок знаем.

…Когда новые казаки уже устроились на стругах, Иван Кольцо отвёл Черкаса в сторону.

— Ты вот что. Плыви к атаману. Товар отвези, людей новых. А я здесь останусь людей набирать. Правильно Ермак говорил. Видал, эти трое пришли? Значит, есть ещё такие. Волжские, донские, яицкие — многие сейчас без места, без дела. Надо их собрать.

— Опасно, Иван. Признают, что людей в Сибирь тянешь — кто знает, что будет.

Иван Кольцо усмехнулся.

— Не впервой. Я осторожно буду. Со мной Митька Сухой останется да ещё пятеро. Хватит.

Черкас помолчал, глядя на тёмную воду.

— Добро. Только вот что — как вернёмся, привезём ещё мехов. Гриша возьмёт?

— Возьмёт. Я с ним уговорюсь.

— Давай. А я тут покуда огляжусь.

Они обнялись по-братски, крепко, как обнимаются люди, не знающие — увидятся ли ещё.

На рассвете струги отчалили. Черкас Александров стоял на корме переднего, глядя, как удаляется берег. На берегу, у самой воды, стоял Иван Кольцо.

Долгий путь лежал впереди — вверх по рекам, волоком через Камень, и снова по рекам, в далёкую Сибирь, к атаману Ермаку. Путь с грузом, с новыми людьми, с надеждой.

А Иван Кольцо остался — ждать, искать, собирать. Потому что война требует людей, и людей всегда мало.