Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 12

Черкас Александров стоял посреди избы и говорил.

— Дошли, слава богу, — рассказывал Черкас, и голос его был хриплым от усталости минувших дней. — Струги не подвели. Меха продали Грише Тихому, он не обманул, сделал все, как обещал, но глаз да глаз за ним нужен. Все купцы только и думают, как на тебе побольше заработать. На те деньги и купили все, что привезли.

Ермак кивнул. И все остальные за ним. В избе собралось все руководство нашего отряда. Сидели и слушали.

— Но дело это опасное, — продолжал Черкас. — Строгановы… У них там везде глаза и уши. Приказчики ихние делают, что хотят. Они там как цари, ей-богу.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Один раз, — заговорил снова сотник, — перегородили нам реку. Своими лодками перегородили, понимаешь? Вышли с пищалями, с саблями. Десятка четыре человек, не меньше. Потребовали досмотреть струги. Мол, что везёте, откуда, по чьему дозволению.

Савва Болдырев тихо выругался. Лиходеев только прищурился, но глаза его стали совсем холодными.

— Мы уж думали — всё, придётся стрелять, — Черкас провёл рукой по бороде. — Схватились за оружие. Они это увидели, попятились малость. Но не расступились. Стоят, значит, и мы стоим. И тут Иван им говорит — знаете, чьи мы люди? Ермака Тимофеевича, которого царь послал с отрядом Сибирь покорять. Знаете, какую мы весть царю повезём, если вы тут своевольничать будете? Что приказчики купецкие государевых казаков обыскивают, как татей каких?

Ермак чуть заметно усмехнулся.

— Вот тут они и перепугались! — продолжал Черкас. — Расступились, пропустили нас. Но старший ихний, бородатый такой, злой как чёрт, напоследок крикнул — мол, в другой раз так не выйдет, в другой раз мы вас проверим как следует.

Черкас замолчал. В избе повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в печи да стуком дождя по крыше.

— То есть, — подал голос Мещеряк, — либо они нас в следующий раз арестуют…

— Либо мы их постреляем, — закончил за него Черкас. — А если постреляем — сам понимаешь, что будет. Объявят нас разбойниками, тогда уже никакая царская грамота не поможет. Строгановы-то при дворе в силе, им есть кому в уши нашептать.

— И мехов больше не повезём, — добавил Лиходеев негромко. — Меха — это государева казна. Любой воевода обязан их изымать, если при ком найдёт без царского дозволения. А дозволения у нас нет.

Ермак молчал, и все молчали вместе с ним.

Я тоже сидел и думал. Ситуация была скверной. Мы в Кашлыке, в сотнях вёрст от ближайших русских городов, и нуждались в припасах с Руси. Местные ресурсы позволяли многое, я сам приложил руку к тому, чтобы наладить здесь кое-какое производство, но всего необходимого добыть на месте было невозможно. А единственный путь доставки припасов, получается, очень рискован, почти перекрыт.

И тут мне в голову пришла мысль.

Она была неожиданной, странной даже, и я не сразу решился её высказать. Но чем больше думал, тем больше она мне нравилась.

— Погодите, — сказал я, и все повернулись ко мне. — Меха — государева казна, это понятно. Но стекло-то — не казна?

Черкас посмотрел на меня с недоумением. Мещеряк нахмурился. Лиходеев, впрочем, чуть прищурился, и я понял, что он уже догадывается, к чему я веду.

— Мы ведь тут делаем стеклянные украшения, — продолжал я. — Бусы, подвески, пуговицы. Остяки их любят, вогулы тоже. Мы наменяли на них столько мехов, что не знаем, куда девать.

— Ну и что? — спросил Мещеряк. — У каждой остяцкой бабы теперь этих бус полно. Больше им не продашь.

— А в Сольвычегодске? — я посмотрел на Ермака. — Там-то такого нет?

Атаман медленно поднял голову и впервые за весь разговор заговорил:

— Стеклянного на Руси мало, — произнёс он задумчиво. — Почти все, что есть, везут из Европы, от немцев да венецианцев. Или с востока, от персиян. Стоит дорого. А у нас…

Он не договорил, но все и так поняли.

— Стекло — это не запрещено, — подхватил Лиходеев. — Это товар как товар. Никакой воевода не придерётся. Никакой приказчик Строгановых не имеет права на него лапу наложить. Хочешь — продавай, хочешь — меняй.

— И никто не спросит, откуда везём, — добавил Савва Болдырев, и в голосе его я услышал одобрение. — Стекло — оно и есть стекло. Мало ли где делают.

Сотники переглянулись. Лица быстро изменились. Были хмурые, и тут прям заулыбались.

— Дело говоришь, Максим, — сказал наконец Ермак. — Дело говоришь.

Он повернулся ко мне, и глаза его блеснули.

— Сколько можешь наделать? Бус, пуговиц, украшений всяких?

Я прикинул в уме. Хотя, что тут прикидывать!

— Много, — ответил я честно. — Но нужно время.

— Времени нет, — покачал головой Ермак. — Зима на носу. Реки скоро станут, тогда уже никуда не поплывёшь.

— Значит, будем спешить, — сказал я.

Атаман кивнул и обвёл взглядом сотников.

— Решено, — произнёс он. — Максим готовит товар. Стекла, бус, пуговиц, чего там ещё можно — всего, что успеет сделать. А потом — повезём на Русь, продадим, как честные купцы, если такие вообще на свете бывают. И никакие Строгановы нам слова не скажут.

Разговор на том и закончился. Сотники поднимались, разминая затёкшие ноги, переговариваясь вполголоса. Черкас Александров подошёл ко мне и хлопнул по плечу.

— Ну, Максим, — сказал он. — Надо делать.

Я только вздохнул. Нашел себе каторжную работу.

— … Братцы, — сказал я своим помощникам, старым, с кем давно уже работал, и новым, присланным Ермаком мне для работы ввиду ее огромной важности, — две недели будем работать без продыху. Днём и ночью, в две смены. Кто устанет — меняется, но печи не гаснут. Готовы?

Они переглянулись и тяжело, но согласно вздохнули.

Первым делом я составил план. Записал всё, что собирался производить, и примерное количество каждого вида изделий. Бусы — проще всего, их можно делать сотнями. Пуговицы — тоже несложно, а на Руси пуговицы стеклянные в диковинку будут. Подвески в виде рыбок, птичек, крестиков — требуют навыка, но выглядят дорого. Стаканы и чарки — сложнее, зато и цена выше. Фигурки животных — на самых богатых покупателей, штучный товар.

Начали мы с простого. Я показал новым помощникам, как делать бусины быстро, конвейерным способом — набирал на трубку комок расплавленного стекла, вытягивал его в длинную трубочку, потом быстро нарезал на равные кусочки, пока стекло ещё мягкое. Кусочки эти оплавлялись в печи, превращаясь в ровные круглые бусины с отверстием посередине. За час можно было сделать две-три сотни штук.

Цвета большей частью я готовил сам. Для зелёного использовал медную окалину, её было вдоволь. Красный получался от железа, жёлтый — от сурьмы. Особенно хорошо выходило молочно-белое стекло — я добавлял в расплав толчёные кости, и стекло становилось непрозрачным, матовым, похожим на фарфор.

К концу первой недели у нас накопилось больше десяти тысяч бусин разных цветов и размеров. Их нанизывали на льняные нити связками по пятьдесят штук — так удобнее считать и продавать.

Пуговицы делали похожим способом, только вместо трубочки формовали плоские кругляши с двумя дырочками. Один казак оказался настоящим талантом — его пуговицы выходили ровными, как по лекалу. Мы делали их синие, зелёные, красные, белые, а ещё я научился делать пуговицы с узором: пока стекло было горячим, накладывал сверху тонкую спираль из стекла другого цвета, и получался красивый завиток.

Подвески требовали больше мастерства. Мы брали небольшой комок стекла на конец трубки, выдували маленький пузырь, потом быстрыми движениями вытягивали его в нужную форму — рыбку, птичку, лошадку. Пока стекло не остыло, прилепляли петельку для шнурка. Самые удачные подвески откладывали отдельно — из прозрачного стекла, с пузырьками воздуха внутри, играющие на свету всеми цветами радуги.

Особой гордостью стали крестики. Их делали из белого молочного стекла — они получались похожими на костяные, но гораздо красивее. Казаки, увидев первые образцы, сразу разобрали их себе на шею, а я понял, что на Руси такой товар уйдёт влёт.

Стаканы и чарки делал в основном мой помощник Данила Молчун. Он оказался самым терпеливым из всех — мог часами сидеть у печи, добиваясь идеально ровных стенок. Стаканы выходили толстоватыми, не венецианской тонкости, но крепкими и красивыми (наверняка крепче венецианских). Мы украшали их рёбрышками, спиральными узорами, иногда — налепными капельками цветного стекла.

Чарки делали маленькие, на один глоток, с ножкой и без. Я показал Даниле хитрость: если в донышке сделать небольшую выпуклость вовнутрь, чарка будет стоять крепче и выглядеть изящнее.

К середине второй недели я понял, что работать нужно ещё быстрее. Спал урывками, по три-четыре часа в сутки. Повара варили для нас еду, и мы ели её прямо у печей, не отходя от работы. Глаза болели от жара и яркого пламени, руки покрылись мелкими ожогами, но останавливаться было нельзя.

Фигурки животных делали в последние дни, когда основной запас товара был уже готов. Они требовали полной сосредоточенности и свежих сил, которых почти не осталось. Медведи, олени, соболи, кони, волки — каждая фигурка размером с палец, но проработанная до мелочей.

Самой сложной была фигурка орла с расправленными крыльями. Я делал её целых три часа, несколько раз начинал заново, потому что стекло остывало слишком быстро или крылья получались несимметричными. Но в конце концов орёл удался — гордый, хищный, с загнутым клювом и растопыренными когтями. Ермак, увидев его, долго молчал, потом положил мне руку на плечо.

— Вот этого не продавай, — сказал он. — Себе оставлю.

Я молча кивнул. Забирай, атаман, для тебя ничего не жалко.

Последние дни ушли на упаковку. Задача оказалась не намного проще производства. Стекло хрупкое, дорога дальняя, тряская — любой удар мог превратить весь товар в груду осколков.

Сначала я обернул каждое изделие в мягкую траву, которую казаки называли куделей. Собирали её на заливных лугах, сушили, теребили — получалось что-то вроде войлока, только мягче. Стаканы и чарки вкладывались один в другой, между ними прокладывалась кудель, и вся стопка заворачивалась в бересту.

Берестяные туески оказались идеальной тарой. Они лёгкие, прочные, не бьются. Мы нарезали их десятками, разного размера — большие для стаканов, средние для фигурок и подвесок, маленькие для бусин и пуговиц. Каждый туесок набивался кудёлью так плотно, что изделия внутри не шевелились даже при тряске.

Для бусин я придумал особую упаковку. Нанизывал их на нитки, потом сматывал нитки в клубки, а клубки укладывал в туески, перекладывая сухим мхом. Так бусины не тёрлись друг о друга и не бились.

Фигурки и крестики заворачивал в тряпицы, каждую отдельно, потом укладывал в деревянные ларцы, тоже выстеленные мхом. Ларцы эти ладили для меня плотники. Получались маленькие, аккуратные, с крышками на деревянных шипах.

Самые дорогие изделия — фигурки и тонкостенные чарки — я упаковывал особо. Каждое оборачивал в несколько слоёв мягкой кожи, потом в бересту, потом в рогожу. Получались этакие коконы, которым не страшен был никакой толчок.

Готовые туески и ларцы укладывались в большие плетёные короба. На дно короба шёл толстый слой соломы, потом туески, потом снова солома, потом следующий ряд. Сверху короб затягивался воловьей кожей и перевязывался верёвками. Я лично проверял каждый короб, тряс его, переворачивал — ничто не должно было звякать или стукать внутри.

Всего получилось двенадцать больших коробов. В них уместилось почти пятнадцать тысяч бусин, три тысячи пуговиц, восемьсот подвесок, четыреста крестиков, сто двадцать стаканов, двести чарок и сорок семь фигурок разных зверей и птиц.

В последний вечер перед отплытием я сидел у потухшей печи, впервые за три недели позволив себе отдых. Всё тело болело, глаза слезились, в ушах стоял звон. Но на душе было покойно. Мы сделали всё, что могли, и даже больше.

…Первым о городе заговорил старый остяк, приплывший в Кашлык с низовьев Иртыша торговать рыбой. Он рассказывал об этом каждому, кто соглашался слушать, размахивая руками и закатывая глаза, будто видел нечто невообразимое. Бухарцы, говорил он, строят на реке крепость такую огромную, что птица устанет лететь от одной её стены до другой. Тысячи работников день и ночь возводят башни и копают рвы. Пушек там будет больше, чем деревьев в лесу.

Ему не поверили. Старик был известен своей любовью к сказкам. Все посмеялись и забыли.

Точнее, почти все.

Но через три дня те же речи повторил татарин из улуса, что стоял в десяти верстах от Кашлыка. Он клялся бородой пророка, что его родственник своими глазами видел караван, который шёл к месту строительства. Город называется Эртиш-Шахр, говорил татарин, что означает «город на реке». Сам хан Бухары повелел его возвести, чтобы отнять у казаков Сибирь.

После этого слухи поползли по Кашлыку, как дым от сырых дров — медленно, но неотвратимо, проникая в каждую щель.

Лиходеев первым принёс весть атаману. Он вошёл в избу, где сидел Ермак, и без предисловий сказал:

— Люди говорят, бухарцы город ставят. Двести вёрст вниз по Иртышу. Большой город, с войском.

Ермак поднял голову.

— Слышал я такое. Да не верится что-то.

— Все говорят, — пожал плечами Прохор. — Остяки, вогулы, татары здешние. Будто хан бухарский решил Сибирь под себя взять.

Ермак потёр переносицу. За окном кричали вороны, где-то стучал топор.

— Эртиш-Шахр. Город на реке, значит, — добавил Лиходеев.

— Позови всех, — сказал Ермак. — Будем думать.

Прохор кивнул и вышел.

Скоро в атамановой избе собрались все старшие казаки, и каждый рассказал то, что знал. Картина выходила тревожная. О бухарском городе говорили не один и не два человека — говорили многие, и говорили одно и то же. Место строительства указывали точно: там, где Иртыш делает большую излучину, у высокого берега. Там удобная пристань, там можно поставить крепость, которая перережет реку.

— Если правда, — медленно проговорил Мещеряк, — то худо нам будет. С одной стороны Кучум, с другой бухарцы. В клещи возьмут.

— Бухарский хан богат, — добавил Алексей Шрам. — Войско у него большое. Если решил Сибирь взять — возьмёт.

— Не каркай, — оборвал его Савва. — Может, брехня всё это.

— А может, и не брехня, — возразил Иван Гроза. — Татары-то зачем врать будут? Им выгоды нет.

Ермак слушал молча. Лицо его потемнело, морщины на лбу стали глубже. Он знал, как рождаются слухи — из ничего, из страха, из желания напугать врага. Но он также знал, что иногда слухи оказываются правдой. А правда эта могла стоить им всем жизни.

— Стены, говорят, высокие? — спросил он наконец.

— В три роста человеческих, — ответил Савва. — Так вогулы сказывают. И пушки, много пушек.

— У бухарцев много пушек никогда не было, — усомнился Мещеряк.

— Из Персии везут, — сказал Савва. — Или из Турции. Деньги есть — всё купить можно.

Разговор затянулся. Казаки спорили, перебивая друг друга. Одни считали, что слухи — пустое, выдумка, пущенная врагами, чтобы посеять страх. Другие настаивали: дыма без огня не бывает, слишком многие говорят одно и то же. Третьи предлагали ударить первыми, пока город не достроен.

Ермак по большей части молчал. Он думал о том, как мало у него людей. Когда они пришли сюда, их было больше пяти сотен. Теперь — едва четыре. С этими силами едва удается удерживать Кашлык и окрестные земли. О походе на бухарскую крепость нечего и думать. Бухарцы, если действительно начали там что-то строить, нагнали народу во много раз больше, чем казаков. И нападать на них — это не то же самое, что удерживать стены при атаке татар.

Но и сидеть сложа руки тоже нельзя.

— Нужно проверить, — сказал он, когда споры утихли. — Своими глазами посмотреть.

— Разведку послать? — спросил Мещеряк.

— Разведку.

Решение было принято. Лиходеев, ввиду особой важности дела, вызвался сам вести отряд, но Ермак отказал. Он был нужен здесь, в Кашлыке.

Выбрали шестерых. Все — опытные, бывалые, умевшие красться, знавшие, как вести себя во вражеской земле. Старшим назначили Фёдора Сурикова, казака из донских, который дважды уже ходил в дальние разъезды и оба раза возвращался с точными сведениями.

— Дойдёте до места, — наставлял их Ермак накануне отплытия. — Посмотрите, что там на самом деле. Город ли, крепость ли, или пустое место. Сколько людей, сколько войска, есть ли пушки. Всё запомните, всё расскажете. В бой не вступать, себя не обнаруживать. Ваше дело — смотреть и слушать.

Суриков кивал. Лицо его было серьёзным, глаза — внимательными.

Разведчики ушли

Слухи между тем продолжали расти и множиться. Каждый день кто-нибудь приносил новые подробности. Город бухарский, говорили, уже наполовину построен. Стены сложены из камня, который везут с гор. В крепости будет десять тысяч воинов — нет, двадцать тысяч, а может, и все пятьдесят. У хана бухарского есть мастера, которые делают порох крепче казацкого. Есть лучники, которые бьют без промаха на тысячу шагов. Есть конница, перед которой не устоит никакая стена, потому что лошади их запросто перепрыгнут, а сами бухарские кони — людоеды, и им скармливают пленников.

Ермак слушал эти рассказы и мрачнел с каждым днём. Он понимал, что большая часть — преувеличения и домыслы. Люди любят пугать друг друга, любят раздувать опасность до невообразимых размеров. Но даже если отбросить девять десятых услышанного, оставшаяся десятая часть внушала тревогу.

Бухара была богата. Бухара была сильна. Бухарские купцы торговали по всей Сибири, бухарские муллы проповедовали среди татар и ногайцев. Если хан решил распространить своё влияние на север — это было вполне в его силах. Город на Иртыше стал бы оплотом бухарского владычества, угрозой для всего, чего добились казаки.

Казаки тоже тревожились, хоть и старались не показывать страха. По вечерам у костров всё чаще заходили разговоры о бухарцах. Кто-то бахвалился, что разобьёт их одной левой. Кто-то вспоминал старые походы на юг, на персидские и турецкие земли. Кто-то тихо молился, перебирая чётки.