Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 7

….Темир-бек посмотрел на солнце. Время уходило. Скоро должен был начаться штурм Тобольска.

— Может, они выйдут позже? — тихо спросил Юсуф, его десятник, подходя ближе. — Урусы иногда очень медлительны.

— Нет, — Темир-бек покачал головой. — Если бы собирались идти, давно были бы здесь. Они не придут.

Он снова оглядел степь — пустую, мирную, будто и не было никакой войны. Птицы пели в кронах деревьев. Где-то далеко, в двух десятках верст, находился Кашлык. Урусы сидели за стенами и никуда не собирались.

Почему? Темир-бек перебирал возможные причины. Может, не узнали об угрозе Тобольску. Может, узнали, но решили не рисковать, не дробить силы. А может, этот их атаман, Ермак, разгадал замысел и удерживает людей, понимая, что их ждут на дороге.

Последнее было неприятнее всего. Если Ермак настолько хитёр, то ждать от него можно чего угодно.

Впрочем, сейчас это не имело значения. Важно было другое: Айдар-мирза ждал у Кашлыка, готовый к атаке, которая должна была начаться после того, как Темир-бек свяжет боем казачье подкрепление. Если казаки не вышли, он должен знать об этом. Ждать вечно он не может.

— Юсуф, — негромко позвал Темир-бек, — разводи сигнальные костры. Нам нужно два столба.

Десятник кивнул и бесшумно скользнул вниз по склону, к ложбине, где ждали остальные воины. Там уже был заготовлен хворост, сырые ветки, трава — всё, что нужно для густого дыма.

Темир-бек остался на месте, глядя на дорогу. Два дымовых столба означали: казаки не пришли, действуй по своему разумению. Айдар-мирза поймёт. Он умный воин, быстро сообразит, что делать дальше.

Через несколько минут за спиной потянуло горьким дымом. Темир-бек обернулся. Два костра горели в ложбине, и дым от них, смешанный с влажной травой, поднимался вверх почти вертикально — ветра почти не было, день выдался тихий. Два серых столба, хорошо видных издалека, уходили в бледное осеннее небо.

Он смотрел, как они растут, расплываясь только на большой высоте. Хороший сигнал. Айдар-мирза увидит его, если смотрит в эту сторону. А он смотрит — они договаривались.

— Бек, — раздался голос снизу. Это был Ильяс, молодой воин. Он поднялся к Темир-беку и присел рядом. — Маметкул скоро ударит по Тобольску. Мы пойдём ему на помощь?

— Нет.

— Но если казаки не вышли из Кашлыка…

— То они могут выйти позже, — терпеливо объяснил Темир-бек. — Когда узнают, что острог атакован. Когда услышат стрельбу или увидят дым.

— Тогда мы перехватим их здесь?

— Для того и остаёмся.

Ильяс помолчал, обдумывая. Потом спросил:

— А если они всё равно не выйдут? Будем стоять тут, пока Маметкул бьётся один?

Темир-бек повернул голову и посмотрел на молодого воина. Тот выдержал взгляд, хотя и опустил глаза первым.

— Маметкул не один, — сказал Темир-бек. — С ним достаточно воинов, чтобы взять острог. А наша задача — не дать казакам из Кашлыка ударить ему в спину. Если мы уйдём отсюда и казаки выйдут после нас, мы потеряем и бой, и засаду. Маметкулу это не поможет.

Ильяс кивнул, принимая объяснение, хотя по лицу было видно, что он предпочёл бы драться, а не сидеть в траве.

— Затушите костры, — добавил Темир-бек. — Сигнал подан. Теперь ждём.

Ильяс скользнул вниз. Вскоре дым начал редеть — воины забрасывали костры землёй.

Темир-бек снова повернулся к степи. Она по-прежнему была пуста. Где-то за лесом Маметкул готовился к штурму. А здесь стояла тишина, пели птицы, и сотни воинов ждали в засаде, которая скорее всего оказалась напрасной. Но тут уже ничего не исправишь.

Темир-бек положил руку на рукоять сабли и приготовился ждать дальше.

Айдар-мирза сидел на поваленном стволе дерева. Рядом застыли двое его нукеров — такие же неподвижные, как он сам, такие же напряжённые. Вот полдня они наблюдали за горизонтом, где в сизой утренней дымке должны были появиться сигналы.

Позади, в глубине леса, ждал отряд. Воины то и дело поглядывали в сторону когда-то захваченного Ермаком Кашлыка. Татарская столица стала оплотом русского влияния на Сибирь.

Но теперь всё должно было измениться.

Или не должно.

Айдар-мирза сощурился, вглядываясь в даль, в сторону недавно построенного русского острога. Тобольска, как называли его казаки. Гордились, наверное, тем что сделали его, причем так быстро. Но, если удача будет на нашей стороне, думал мирза, именно он Ермака и погубит.

— Мирза, — прошептал нукер справа.

Но Айдар-мирза видел и сам.

Над горизонтом, там, где за лесами лежал Тобольск, поднимался дым. Один столб. За ним — второй. Оба — густые, жирные, отчётливо видные на фоне серого неба.

Два столба.

Айдар-мирза медленно опустил голову на сложенные руки. Внутри, там, где только что горело предвкушение боя, образовалась холодная, тяжёлая пустота.

Два столба означали одно: казаки не пришли. Отряд сотника Саввы Болдырева — или кого там теперь поставили старшим — остался в Кашлыке. Гарнизон по-прежнему велик. Несколько сотен воинов с их громовым оружием за деревянными стенами. Это была не та сила, которую мог одолеть его отряд, хотя людей в нем было в несколько раз больше.

— Что там? — не выдержал молодой нукер слева. — Что означает дым?

— Это означает, — тихо произнёс Айдар-мирза, не поднимая головы, — что сегодня мы не войдём в Кашлык.

Он рывком поднялся и двинулся назад, к отряду. Нукеры переглянулись и последовали за ним.

Отряд ждал в той особой, звенящей тишине, которая бывает только перед боем.

— Бек, — шагнул навстречу один из сотников, — что видно?

Айдар-мирза остановился, обводя взглядом лица. Все они ждали одного слова. Одного знака. Три года ожидания сплавились в эту минуту.

— Два дыма, — сказал он негромко.

Тишина стала другой — не звенящей, а мёртвой.

— Казаки не вышли, — продолжил Айдар-мирза. — Казаков в Кашлыке по-прежнему много. Нападение отменяется.

— Отменяется? — выдохнул молодой воин, почти мальчишка. В его голосе звучало то ли изумление, то ли возмущение. — Но мы готовы, мирза! Мы ждали этого…

— Мы ждали возможности победить, — оборвал его Айдар-мирза, и голос его стал жёстким. — Но не возможности красиво умереть. Я сюда привёл воинов, а не самоубийц.

Мальчишка отступил, словно его ударили.

Старый сотник Юсуф, служивший ещё отцу Айдар-мирзы, откашлялся и спросил негромко:

— Отходим к стану?

Айдар-мирза покачал головой. Взглянул туда, где за верхушками сосен расплывались в сером небе два дымных столба.

— Нет. Не сразу. Немного подождем. Может, что-то изменится.

Он сел на поваленный ствол, вытянул ноги.

— А пока — всем отдыхать. Костров не жечь. Ждать.

Воины начали рассаживаться, негромко переговариваясь. В воздухе витало разочарование, густое, как туман.

— Максим! — окликнул меня Мещеряк. — Гляди!

Татарская масса пришла в движение. Но не вперёд, как я ожидал. Они спешивались, а некоторые вообще делали что-то непонятное. Группы по десять-пятнадцать человек выдвинулись вперёд, к самой границе, где наши пушки могли бы их достать. Но не ближе. И начали… что-то выкладывать на земле.

— Матвей, — позвал я, — дай-ка получше посмотрю.

Мещеряк протянул мне подзорную трубу Я приложил её к глазу.

Татары собирали камни. Небольшие, с кулак размером или еще меньше. И выкладывали из них линии. Ровные, прямые линии, направленные… направленные к острогу. К башням.

— Что за чертовщина? — пробормотал я.

— Чего там? — Мещеряк отобрал у меня трубу, посмотрел сам. — Камни кладут. Зачем?

— Не знаю. Но мне это не нравится.

Я обошёл стену, поднялся на вторую башню. Оттуда было видно лучше. Татары выложили уже пять или шесть таких линий, и все они сходились к острогу, как спицы к ступице колеса.

— Братцы! — крикнул я. — Гляди в оба! Запоминай, где эти стрелы каменные! Потом пригодится!

Казаки переглядывались, странно посматривали и на татар, и на меня.

Татары закончили свою работу и отступили назад, к основной массе войска. Теперь там началось какое-то шевеление, но понять, что именно — не получалось.

А потом показались дымы.

Не такие, как от костров. Слишком густые, слишком белые, и они не поднимались вверх, а стелились по земле, расползаясь широким фронтом. Один клуб, второй, третий… Через минуту всё татарское расположение затянуло плотной пеленой.

— Ишь, колдуны, — сплюнул казак рядом со мной. — Дым напустили.

Я не ответил. Смотрел на дымовую завесу и пытался понять, что будет дальше. Атаковать под прикрытием дыма? Возможно. К этому мы пытались подготовиться. Но тогда зачем эти каменные линии? И почему дым только в отдалении?

Ответ пришёл через несколько секунд.

Грохот ударил по ушам, и одновременно что-то с треском врезалось в стену. Башня содрогнулась. Полетели щепки, и я едва успел отшатнуться — длинный, в локоть, кусок просвистел там, где только что была моя голова.

— Пушки! — заорал кто-то. — У них пушки!

Второй удар. Третий. Ядра били по стенам и башням, и казаки падали, прижимаясь к брёвнам, прикрывая головы руками. Один — я видел — не успел. Щепка скользнула ему по щеке, нанеся глубокую царапину.

— Откуда бьют⁈ — кричал Мещеряк. — Не вижу, откуда бьют! Куда отвечать?

Я высунулся из-за укрытия. Дым стоял сплошной стеной, и в нём не было видно ни вспышек, ни движения. Только грохот — и ядра прилетали из пустоты.

Стрелять действительно некуда. Пушки скрыты в дыму.

Я бросился в башню, к пушкарям, и тут раздался еще один удар. Бревно над моей головой треснуло, и на меня посыпалась древесная труха. Но деревянные осколки не полетели, потому что мы обтянули бревна бычьими шкурами, сырыми, необработанными. Моя идея, над которой потешались казаки. «На кой ляд стены в шкуры рядить? Они что, мёрзнут?» Нет, не мёрзнут. Но шкуры ловили щепки, не давали им разлетаться, превращаться в смертоносную шрапнель. Без них половина казаков в башнях уже лежала бы мёртвыми.

Грохот не прекращался. Я насчитал еще десять выстрелов, потом сбился. Татары били методично, по башням, по настилу, по самым уязвимым местам. Били точно, несмотря на дым. Слишком точно для слепой стрельбы.

И тут меня осенило.

Каменные линии. Стрелы, направленные к острогу. Это были не украшения и не колдовство. Это были ориентиры. Азимуты. Пушкари в дыму не могли видеть цели, но они могли видеть эти линии у себя под ногами. Наводи ствол вдоль камней — и попадёшь.

Я прыгнул вниз с башни, больно ударившись коленом, и побежал к Мещеряку. Тот стоял, мрачно глядя вперед.

— Матвей! Я знаю, откуда бьют!

— Где⁈

— Те каменные стрелы! Пушки стоят вдоль них! Заряжай картечью и бей туда!

Мещеряк посмотрел на меня, как на безумного. Потом до него дошло.

— Пушкари! — заревел он. — Картечью заряжай! Бей по стрелам каменным!

Наши выстрелы прозвучали буквально через мгновение. Потом пошла перезарядка.

Казаки засуетились у орудий. Заряжание пушки — дело небыстрое. Банником прочистить ствол, засыпать порох, забить пыж, засыпать картечь, снова пыж, навести… А татарские ядра продолжали бить. Ещё один казак застонал, зажимая плечо — щепка вонзилась в плечо. На все стены у нас шкур не хватило.

С двумя банниками, однако, все шло гораздо быстрее. Сухой — выметает искры и несгоревшие остатки, мокрый — гасит оставшуюся

Наконец пушки стали снова готовы к стрельбе.

— Пали!

Грохот. Ствол отпрыгнул назад, и облако дыма вырвалось из жерла. Я не видел, куда полетела картечь. Но услышал — там, в дыму, кто-то закричал.

— Пали!

Ещё выстрел. Потом третий, четвёртый. Казаки работали как сумасшедшие, перезаряжая орудия, и били, били, били по невидимому врагу. Через несколько минут татарская пальба прекратилась. Только дым по-прежнему стоял над степью, густой и неподвижный.

— Попали, — выдохнул кто-то. — Ей-богу, попали.

Я прислонился к стене, пытаясь отдышаться.

Но радоваться было рано.

Из дыма поползли новые клубы. Гуще, плотнее. Они катились к острогу, как живые, заполняя пространство между нами и татарским войском. Через минуту ничего не было видно уже в двадцати саженях от стен.

— Идут, — сказал Мещеряк. Спокойно, почти буднично. — Сейчас полезут.

Он повернулся к казакам:

— Братцы! Готовь пищали! Самострелы к бою!

Потом посмотрел на меня:

— Твои деревяшки пора или нет?

Деревяшки. Деревянные мины. Чурбаки из граба, с выдолбленными внутри конусовидными отверстиями, заполненными порохом и мелкой картечью. Примитивные заряды направленного действия — если их повесить на стену и поджечь в нужный момент, они выбросят сноп картечи прямо в лицо атакующим.

— Пора, — сказал я. — Развешивайте.

Казаки потащили чурбаки к стенам. Мы заготовили их несколько десятков, и теперь они повисли на верёвках снаружи, по всему периметру острога, с торчащими из них фитилями.

Дым подобрался к самым стенам. В нём ничего не было видно. Только где-то там, в серой пелене, что-то двигалось, звякало, шуршало. И голоса — негромкие, переговаривались на татарском.

А потом они закричали.

Это был не боевой клич — это был рёв. Тысяча глоток одновременно, и этот рёв катился к нам волной, нарастая, приближаясь, заполняя всё пространство. Земля задрожала от топота тысячи ног.

— Огонь! — скомандовал Мещеряк.

Пищали затрещали вдоль всей стены. Казаки стреляли в дым, наугад, но там, внизу, было столько людей, что попадали почти каждый раз. Я слышал крики боли, проклятия на незнакомом языке. Но атака не останавливалась. Они лезли вперёд, перешагивая через упавших.

Первый татарин вынырнул из дыма прямо передо мной. Молодой, безбородый, с перекошенным от ярости лицом. Он швырнул вверх верёвку с железным крюком на конце. Крюк зацепился за край бревна.

— Поджигай! — заорал я.

Казак рядом со мной поджег ближайшую мину. Секунда — и взрыв.

Чурбак разлетелся, выбросив вперёд конус огня и свинца. Татарин с верёвкой рядом с ним исчез — его просто не стало, будто корова языком слизнула. И ещё двое или трое рядом с ним — тоже.

По всей стене загремели взрывы. Один, другой, десятый. Дым смешался с пороховым дымом, и в этом аду невозможно было ничего разглядеть. Только крики, только грохот, только запах гари и крови.

Я схватил пищаль, прицелился в мелькнувшую внизу тень, выстрелил. Попал или нет — не знаю. Тут же рядом загрохотала ещё одна мина, и меня обдало горячей волной.

Кто-то всё-таки забрался на стену. Высокий татарин в кожаных доспехах, с кривой саблей. Он рубанул ближайшего казака, но тот успел подставить свой клинок. Железо лязгнуло, затем второй казак ударил татарина в бок, и тот покатился вниз, оставив на брёвнах кровавый след.

Ещё один. И ещё. Они лезли, как муравьи, забрасывая крючья с верёвками, цепляясь за выступы. Казаки рубили верёвки, стреляли в упор из пищалей. Кто-то уже дрался врукопашную, и непонятно было, где свои, где чужие.

А потом на северной башне рявкнула пушка. Картечь ударила вдоль стены, сметая атакующих. Орудие развернули — рискованно, могли задеть своих — и выстрелили ещё раз. Точно так же, вдоль стен, начали бить и другие пушки.

Атака захлебнулась. Раздался звук татарских рожков.

Враги побежали. Не отступили организованно, а именно побежали, бросая оружие, перепрыгивая через трупы, исчезая в редеющем дыму. Минуту назад здесь кипел ад, а теперь под стенами осталась только тишина, стоны раненых и запах смерти.

Дым рассеивался, и я видел, как татарское войско откатывается назад, к своим коням. И там, где они стояли раньше, остались брошенные пушки. Три или четыре штуки, накренившиеся, с убитой прислугой вокруг.

Мы победили.

Я сполз вдоль стены и сел прямо на окровавленный настил.

Мещеряк подошёл, присел рядом.

— Жив?

— Жив.

— Молодец. С пушками хорошо придумал. И с бомбами деревянными.

Я кивнул. Говорить не хотелось. Хотелось просто сидеть и дышать. Дышать — это хорошо. Это значит, что ты ещё жив.

Казаки вокруг переговаривались, перевязывали раненых, считали убитых. Наших полегло четверо, ещё семнадцать были ранены, но большинство — легко, щепками. Татар под стенами осталось куда больше. Не одна сотня.

Солнце поднялось выше, и утренний холод отступил. Пахло дымом, кровью и порохом. Обычные запахи войны. Я к ним уже привык.

— Матвей — сказал молодой казак, подбегая, — Уходят! Совсем уходят!

Мещеряк встал, подошёл к бойнице. Долго смотрел. Потом повернулся к нам и усмехнулся:

— Уходят. Пушки бросили. Своих бросили. Некогда ему, видать, Маметкулу. Торопится.

Казаки заговорили разом, загомонили, и в этом гомоне было облегчение. Мы выстояли. Первая настоящая осада нового острога — и мы её выдержали.

Я поднялся, опираясь о стену. Колено болело, в голове гудело, но я был жив. И острог стоял. И казаки были живы — большинство.

Получается, что это был хороший день.