Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 10

Я сидел на бревне около стены мастерской, когда во двор вошёл Прохор Лиходеев.

— Максим, — негромко позвал он. — Атаман кличет. Гости у нас.

Ишь ты, лично пришел. Не отправил кого-то.

… Атаман сидел во главе стола. Рядом устроился сотник Матвей Мещеряк. Лица обоих — напряженные и задумчивые. А напротив них, на лавке у стены, сидели трое остяков в летних кожаных рубахах, расшитых бисером.

Старшего я узнал — это был Тойбохта, старейшина рода Чёрной Выдры, что кочевал в верховьях Тобола. Мы с ним однажды уже встречались, приходил к нам зимой. Рядом сидели двое помоложе, видно, его сыновья или племянники. Может, они тоже были с ним, но их я не помнил совершенно.

— Садись, Максим, — кивнул Ермак на лавку. — Послушай, что люди добрые сказывают.

Я сел. Тойбохта смотрел на меня спокойно — он уже знал, что атаман часто советуется со мной. Для остяков я был «шаман железа», и это определение меня, признаться, устраивало.

— Говори, старик, — сказал Ермак. — Пусть и он услышит.

Тойбохта помолчал, собираясь с мыслями. Говорил он по-русски, медленно и тяжело.

— Атаман-князь, — начал он, — мы пришли издалека. Пришли, потому что видели худое. Видели то, о чём ты должен знать.

Ермак молча кивнул.

— Кутугай… близ нового места, где все татары стоят… поставил… — он замялся, подбирая слово, — … дома для огня. Такие дома, где железо плавят. Татары туда не ходят, только те, кому разрешено. Там есть железо, они его плавят, и делают оружие. Мы зовём его Кара-Тура — Чёрное место. Там плохая земля, топи да буреломы. Наши охотники туда никогда не ходили — зверя мало, духи злые.

— Кузни? — переспросил я.

Тойбохта кивнул.

— Да. Большие кузни. И делают они там не сабли, не наконечники для стрел. Делают… — он сложил руки трубой, изображая ствол пушки, — … громовые трубы. Такие, как у вас, казаки.

В горнице повисла тишина. Я переглянулся с Ермаком. Он сидел спокойно, наверное, потому, что слышал об этом от остяков еще до того, как я пришел.

— Пушки, — сказал я негромко, подводя итог сказанному. — Они льют пушки.

— Пушки, — согласился Тойбохта, припомнив русское слово. — Мой племянник, — он указал на одного из молодых остяков, — он ходил близко. Видел. Он молодой, любопытный, ходит там, где ходить не стоит. Но он умеет ходить так, чтоб его не заметили. Он видел, что татары железо копают из земли, плавят в печах. С недавних пор такое делают.

— Железо из земли? — переспросил я. — из болота, точнее?

— Да, — Тойбохта закивал. — Из болота. Как вы на другой стороне Иртыша. А руководит татарами русский.

Понятно, кто слышали мы о нем. Теперь он взялся строить пушки. Как я понимаю, покупка нескольких орудий в Бухаре направила на этот непростой шаг. Много с пушками будет у татар проблем, но рано или поздно они смогут делать… и тогда много проблем уже появится у нас.

А потом еще и до меди с оловом доберутся, начнут бронзу использовать. Мы к этому времени сделали большой запас одного и другого и увели людей с приисков, чтобы не привлекать внимания. Защититься там невозможно, если татары нападут. Даже с укреплениями. Мы Тобольск едва отстояли, а там была чуть ли не половина нашего отряда.

— Место это, — Ермак снова обернулся к Тойбохте, — его татары сторожат?

— Сторожат, атаман-князь. Сторожат крепко. Там воины стоят, много воинов. Близко не подойти. Они убьют любого, кто подойдет. И племянника моего бы убили, если б заметили.

Тойбохта помолчал и добавил:

— Атаман-князь, я не твой слуга. Мой род сам по себе. Но я думаю — если татары сделают много громовых труб, плохо будет всем. И вам, и нам. Татары и так сильные, их много. А если у них будет гром и огонь, как у вас… С тобой нашему народу лучше, чем с татарами. Кучум был злой и жестокий, и Кутугай, который сейчас правит, тоже такой же, хотя и более умный.

— Благодарю тебя, Тойбохта, — сказал Ермак ровным голосом. — Благодарю, что пришёл, что упредил. Это… — он помедлил, — это важные слова. Очень важные. Мы не забудем.

Старик поднялся, и вслед за ним встали его спутники.

— Думай, атаман-князь, — сказал Тойбохта. — Думай, что делать. Мы сказали, что знали. Теперь дело за тобой. А теперь мы пойдем.

Когда остяки вышли, Ермак долго сидел молча, глядя на закрытую дверь. Потом тяжело поднялся и подошёл к узкому окну.

— Может, врут остяки? — без уверенности предположил Мещеряк. Произнес, просто чтоб сказать. — Может, показалось им чего?

— Не врут, — ответил Прохор. — Тойбохта — мужик основательный. Зря языком трепать не станет. Да и зачем ему? Он ведь прав — если татары силу наберут, им всем хребет сломают, не только нам.

Ермак вздохнул.

— Если наделают пушек, мы не выстоим. Одно дело — в Бухаре их несколько купить, а другое — самим десятки делать. Если все притащат к Тобольску или к Кашлыку, а еще и дымом прикроются — быть беде. Стена не выдержит. Хотя пушки — полдела. Им ещё порох нужен. Много пороха. Но они могут и порох научиться делать, как мы. Либо наладят поставку из Бухары. Караванный путь через степь — дело знакомое.

— Бухара далеко, — заметил Мещеряк.

— Далеко, да не так чтобы очень, — возразил Прохор. — Караваны ходили и раньше. Полгода пути, ежели торопиться. А эмиру резон есть — покончить с нами руками татар. Но много он пороха и пушек он не даст, чтоб татары слишком сильными не стали.

— Надо что-то делать, — сказал Ермак. — Нельзя оставлять этого русского в живых, чтобы он врагам оружие делал. Давайте думать.

Мы отчалили от Кашлыка, когда луна спряталась за тучами, а звёзды едва проглядывали сквозь рваную пелену облаков. Три струга один за другим скользили по черной воде Иртыша, и гребцы налегали на вёсла так осторожно, будто каждый всплеск мог разбудить всех татар в округе и далее до северных ледяных морей.

Мещеряк стоял рядом со мной на носу головного струга и мрачно вглядывался в темноту. Вообще-то, он почти всегда был мрачный, но сегодня — особенно. Хотя на это были веские причины.

— Держи к левому берегу, — негромко бросил он кормчему. — Там ивняк до самой воды, тени гуще.

Хотя все понимали, что особой пользы от этих теней не будет. Если кто-то сейчас следит за рекой — заметит нас неизбежно.

Я отошел назад и сел рядом со своим арбалетом. Ничего огнестрельного сегодня. Операция должна быть тихой и незаметной. Арбалеты-многозарядники для этой роли подходили лучше всего. Нет, на стругах, конечно, было несколько пищалей, в том числе и новых, но это только на крайний случай.

Если ничего слишком непредвиденного не случится, огнестрельное — под строжайшим запретом. Мещеряк повторил это трижды перед отплытием.

— Кто выстрелит — того своими руками удавлю. Ясно?

Ясно было всем.

Сорок человек на трёх стругах. Причем не простых, отбирали людей из каждой сотни, создавали сборный отряд. Никакой молодежи. Сорок отборных казаков, каждый из которых прошёл с Ермаком от самой Чусовой. Люди, привыкшие убивать и выживать, люди, для которых смерть давно перестала быть чем-то пугающим — скорее надоедливой попутчицей, от которой приходится постоянно уворачиваться. Дело, на которое идем, очень опасное.

Первая ночь прошла без происшествий. Мы гребли до рассвета, а когда небо на востоке начало сереть, укрыли струги в заросшей камышом протоке. Так и просидели весь день, стараясь не шуметь.

Я лежал на дне струга, глядя в небо сквозь переплетение камышовых стеблей, и думал об русском инженере, работающем на татар. Как можно стать предателем, не понимаю. Ты же ведь все равно останешься чужим, разве это жизнь? Полезным, хорошо оплачиваемым, но — чужим. Это не говоря обо всем остальном. Татары, захватив Кашлык, вырежут всех от мала до велика. На это тоже наплевать?

— Надо убить его, — сказал Ермак. — И разорить кузни, сделать так, чтоб пушки те никогда не выстрелили.

Никто не возразил.

За этим мы и плывем.

Ермак поначалу не хотел меня отпускать, говорил, что не хочет мной рисковать, но без меня на месте скорее всего не обойтись. Надо посмотреть, что татары успели сделать, и по-быстрому все уничтожить. Лучше меня никто с этим не справится.

Вторая ночь выдалась труднее. Река сузилась, течение усилилось, и гребцам приходилось работать побольше.

Под утро поднялся ветер, и на воде появилась рябь. Мы прошли ещё несколько вёрст, прежде чем Мещеряк дал знак причаливать.

— Здесь, — сказал он, указывая на поросший ольховником берег. — Дальше спрятаться будет негде, и днём нас увидят.

Снова день в укрытии. Снова жара, комары, тихие разговоры вполголоса. Казаки проверяли оружие — точили сабли, натягивали тетивы на луки, смазывали арбалетные замки — для многих такая работа являлась чем-то вроде привычного успокаивающего ритуала. Кто-то молился, кто-то спал, набираясь сил перед ночным делом.

В третью ночь мы вышли на берег и пошли, держа оружие в руках.

Остяцкий проводник, племянник вождя, которому мы не дали уплыть и пообещали хорошее вознаграждение, вёл нас вдаль от берега, петляя между деревьями и обходя топкие места — скоро началась болотистая местность. Идти приходилось гуськом, ступая след в след. Луна то выглядывала из-за туч, то пряталась снова, и в эти мгновения темноты казалось, что мы движемся по дну чёрного моря.

Несколько вёрст по ночному лесу — это не шутка. Особенно когда каждый шаг может выдать тебя врагу, когда треснувшая под ногой ветка может стоить жизни всему отряду. Казаки шли молча, словно призраки, и я старался не отставать, хотя ноги мои уже гудели от усталости.

К исходу третьего часа лес расступился, и перед нами открылась широкая низина, укутанная предрассветным туманом. Пахло гарью, болотом и чем-то металлическим — острым, ни с чем не спутаешь.

— Там, — прошептал проводник, указывая вперёд.

Я присмотрелся. Сквозь туман проступали очертания построек — несколько приземистых срубов, длинный навес, груды чего-то тёмного у стен. Казалось, что от них идут тонкие струйки дыма, поднимавшиеся в неподвижном воздухе.

— Они плавят руду, — так же тихо сказал я Мещеряку.

Сотник кивнул.

— Сколько их там? — спросил он у проводника, хотя об этом мы уже разговаривали.

Черемис показал растопыренные пальцы двух рук и взмахнул руками несколько раз.

— Десятков четыре-пять, — вздохнул Мещеряк.

— Работники на рудниках, кузнецы, охрана, — сказал я.

— Справимся.

Мещеряк собрал десятников и начал им объяснять план действий. Я тоже слушал, продолжая вглядываться в туман. Мне казалось, что я уже различаю силуэты часовых у крайних построек.

Все обсудив, мы разделились. Пятеро арбалетчиков пошли со мной влево, огибая низину по краю леса. Ещё пятеро двинулись вправо с Фёдором — старым казаком, который стрелял из арбалета лучше всех в Кашлыке. Основные силы во главе с Мещеряком должны были ждать нашего сигнала.

Туман скрадывал звуки и расстояния. Мы ползли по мокрой траве, и холодная влага проникала сквозь одежду, но я почти не замечал этого. Всё моё внимание было сосредоточено на тёмной фигуре у крайнего сруба — часовом, который лениво прохаживался взад-вперёд, кутаясь в войлочный халат.

До него осталось шагов тридцать.

Казак рядом со мной поднял арбалет, прицелился.

Щёлкнул замок, тетива хлопнула — и всё это показалось неожиданно громко в предрассветной тишине. Но часовой уже падал, бесшумно, как подрубленное дерево, и не успел издать ни звука.

Справа, у другого конца низины, раздался похожий щелчок. И ещё один. Фёдор знал своё дело. А татары, похоже, расслабились. Явно не ожидали, что мы появимся здесь, около их многотысячного стана.

Мы двинулись вперёд.

Раздался сигнал — крик ночной птицы. И казаки хлынули из тумана, как волки на стадо. Бесшумно, стремительно, неостановимо.

Татары не ждали нападения. Большинство спали в хибарах, на бревнах или прямо на земле, среди инструментов и заготовок. Их убивали спящими — сабли и ножи делали своё дело быстро и тихо. Те, кто успевал проснуться и схватиться за оружие, умирали на несколько мгновений позже.

Я шёл следом за казаками, сжимая в руках арбалет. Мне не пришлось стрелять больше — всё было кончено слишком быстро. В живых не осталось никого.

— Ищите русского! — скомандовал Мещеряк. — Видел его кто-нибудь?

Убежать он не мог, все произошло слишком быстро, и низина была практически окружена.

Мы обыскали все постройки. Алексея не было, зато две пушки стояли тут как тут.

У стены, на бревнах, ещё не установленные на лафеты. Грубая работа, совсем не похожая на европейские образцы — кованые железные пластины, стянутые обручами, сваренные в подобие ствола. Но это были пушки. Настоящие пушки, способные стрелять ядрами и картечью. Мы тоже делали такие, пока не отыскали медь и олово.

Я присел рядом с ними, провёл рукой по холодному металлу. Сделано неплохо. Алексей знал своё дело.

— Нашли!

Двое казаков волокли к Мещеряку человека — худого, с бородой, в рабочей одежде. Не татарин. Русский. Он упирался, пытался вырваться, но казаки держали крепко. Кричать и говорить он не мог — во рту был кляп.

Сотник повернулся к казакам.

— Кончайте его.

Алексей дернулся, как раненый зверь. Сабля свистнула в воздухе, и истекающее кровью тело упало на землю.

Второй казненный предатель за эти дни. Первым был купец Ибрагим-бек, который, как выяснилось, работал на обе стороны, и теперь еще.

Потом я занялся пушками.

Хотя у нас сейчас с собой не было ничего огнестрельного, порох мы принесли, причем довольно много. И длинные фитили. А еще деревянные клинья и железные обломки. Я чувствовал, что все это пригодится, и оказался прав.

…Работа заняла меньше получаса. Я засыпал в каждый ствол столько пороха, сколько туда поместилось — куда больше, чем можно было бы использовать для нормального выстрела, и перемешал его с железом. Потом забил дула деревянными клиньями. Забил плотно, так, чтобы давление газов не нашло выхода.

Казаки смотрели с интересом.

— Взрывать будем? — спросил Мещеряк.

— Когда порох загорится, давление разорвёт стволы изнутри. — Я взял два длинных куска фитиля, вставил их в запальные отверстия. — Пушки превратятся в груду железа. Восстановить будет нельзя.

Сотник хмыкнул.

— Правильно.

Я поджёг фитили.

— Уходим. Быстро.

Мы бежали через туман, который уже начинал рассеиваться под лучами утреннего солнца. Бежали к лесу, к спасительной тени деревьев. Я считал про себя — фитили были рассчитаны примерно на минуту, но я мог и ошибиться.

Сто шагов до опушки. Пятьдесят. Двадцать.

Взрыв ударил по ушам, когда мы уже были под деревьями. Потом второй — почти сразу за первым, слившись в один оглушительный грохот. Я обернулся и увидел, как над низиной поднимается столб дыма и пламени.

— Добрая работа, — сказал Мещеряк, остановившись рядом со мной. — Теперь ходу. Пока татары не очухались.

Обратный путь оказался ещё тяжелее. Мы шли без остановок, почти бежали — через лес, через буреломы, через ручьи и овраги. Проводник вёл нас короткой дорогой, но всё равно казалось, что это никогда не кончится.

Когда вышли к стругам, то попадали на дно лодок, тяжело дыша, — даже самые выносливые едва держались на ногах.

— Вперед, — приказал Мещеряк. — Отдохнём, когда до Кашлыка доберёмся.

Течение подхватило струги, понесло вниз по реке. Гребцы работали из последних сил, но теперь это была уже другая работа — работа людей, возвращающихся домой.