Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 22

Ермак стоял во дворе Кремля, щурясь на яркое солнце, и ждал, когда его позовут.

Рядом переминались с ноги на ногу трое казаков и Черкас Александров.

— Не нравится мне это, атаман, — негромко сказал он. — Заманили нас сюда, а теперь что? В железа да в Сибирь обратно, только уже не хозяевами?

Ермак не ответил. Этот вопрос задавался постоянно, он и сам не переставая думал о том же, хотя виду не подавал. Когда думный дьяк прибывает на край света, чтобы передать приглашение явиться к царю, это точно неспроста.

Не приказ. Приглашение.

Ермак мог отказаться. Мог сослаться на неотложные дела, на угрозы, на строительство Тобольска. Но он понимал, что отказ будет означать одно — открытый разрыв с Москвой. А этого он не хотел.

Поэтому и согласился.

Всю дорогу до Москвы Ермак присматривался к Щелкалову. Дьяк оказался человеком умным, наблюдательным и немногословным. Он не задавал лишних вопросов, не пытался выведать секреты, но Ермак чувствовал, что тот запоминает всё — каждое слово, каждую мелочь. Такие люди опаснее иного войска.

Теперь же Ермак стоял в кремлёвском дворе и ждал решения своей судьбы. Он понимал, что может произойти всё что угодно. Могут наградить, а могут и в кандалы отправить. Царь Фёдор Иванович, говорят, тих нравом и к государственным делам равнодушен — всем заправляет Борис Годунов. А Годунов человек практичный. Если решит, что от казаков больше хлопот, чем пользы — избавится без сожаления.

— Ермак Тимофеевич! — раздался голос от дверей. — Государь ждёт.

Атаман одёрнул кафтан, поправил саблю и пошёл к крыльцу.

— Жди здесь, — бросил он Черкасу через плечо. — Коли до вечера не выйду — возвращайтесь в Тобольск без меня.

Палата была не самой большой, но убранство поражало воображение. Стены обиты золочёной кожей, под потолком — роспись с ликами святых, у дальней стены — возвышение с двумя креслами. В одном сидел молодой человек с бледным рябоватым лицом и тихим, каким-то отсутствующим взглядом. Царь Фёдор Иванович, сын Грозного, последний из Рюриковичей на московском престоле.

Во втором кресле, чуть ниже и левее царского, расположился человек совсем иного склада. Крупный, широкоплечий, с умными внимательными глазами и аккуратно подстриженной бородой. Борис Годунов. Царский шурин, фактический правитель державы.

По сторонам от возвышения стояли бояре и думные дьяки. Ермаку показалось, что он узнал нескольких — вроде видел их на приёмах у Строгановых, когда ещё служил купцам. Лица у всех были непроницаемые, как маски.

Ермак остановился в положенном месте и поклонился — низко, но не до земли. Он всё-таки не холоп, а атаман победоносного войска.

— Здрав будь, государь, — сказал он. — Здрав будь, Борис Фёдорович.

Царь Фёдор слегка кивнул, но промолчал. Годунов же подался вперёд и оглядел Ермака с головы до ног — оценивающе, цепко.

— Здравствуй, атаман, — ответил он. — Наслышаны мы о твоих подвигах. Кучума разбил, Сибирское ханство покорил, города строишь. Похвально.

— Благодарю, Борис Фёдорович.

— Благодарить рано, — Годунов чуть усмехнулся. — Сначала поговорим. Скажи мне, атаман, почему ты бросил купцов Строгановых? Они тебя наняли, снарядили, а ты ушёл за Камень и более к ним не вернулся. Сам все делаешь, не глядя на других. А дело ведь у тебя не простое, государственное.

Ермак сжал зубы. Вот, значит, как. Начинают с обвинений.

— Строгановы меня не нанимали, Борис Фёдорович, — ответил он ровно. — Я им служил, это правда. Но когда мы пошли на Кучума, они нас бросили. Обещали припасы прислать — не прислали. Обещали людей — не дали. Мы там кровь проливали, а они тут барыши считали.

— А что же ясак в Москву не шлёшь? — продолжил Годунов. — Сибирь, говоришь, для Руси завоевал, а от сибирских мехов в казне последние годы ни шкурки не видали.

— Так и Москва нам не помогает, — Ермак позволил себе лёгкую горечь в голосе. — Мы там сами по себе выживаем. Людей мало, порох был на исходе, свинца не хватало. Каждую пулю беречь приходилось. Ясак собирали, да только не было возможности обозы в Москву отправлять. Только сейчас, совсем недавно, с божьей помощью смогли кое-как укрепиться, теперь и о ясаке можно подумать. А раньше, если струги на Русь отправить, татары только этого бы и ждали. И струги бы разграбили, и на крепость напали, потому что силы наши разделились.

Годунов помолчал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Ходят слухи, атаман, — произнёс он негромко, — что ты там, в Сибири, вообразил себя царём. Что московской власти более не признаёшь, живёшь своим умом, суд да расправу чинишь сам, а на государя нашего и не глядишь.

В палате повисла тишина. Бояре замерли, некоторые переглянулись. Обвинение было серьёзным — за такое и головы лишиться недолго.

Ермак выпрямился.

— Это ложь, Борис Фёдорович, — сказал он твёрдо. — Я Сибирь для Руси завоёвывал, для государя нашего. Каждый острог, который мы ставили, ставили от имени царя московского. Каждый народец, который под руку приводили, приводили под царскую руку. Кучума я бил не для себя, а для державы. И Тобольск строю не для себя.

— Где же Кучум теперь?

— Мёртв. А преемник его, мурза Кутугай, уже присягнул московскому царю. На Коране клялся. Аманатов дал.

Годунов кивнул.

— Что ж, это хорошо. Это разумно. Раз так, то вот каково будет наше решение. — Он сделал паузу, обводя взглядом присутствующих. — В Сибирь отправится войско из Москвы. Стрельцы, пушкари, воеводы. Они возьмут управление в свои руки. Отряд твой будет распущен — казаки вольны вернуться на Дон или остаться на службе, как пожелают. А тебе, атаман, за твои заслуги, государь наш жалует вотчину в Рязанской земле. Будешь жить там хорошо, ни в чём нужды зная. До старости. Заслужил.

Ермак молчал. В палате по-прежнему стояла тишина — все ждали его ответа. Вотчина в Рязанской земле. Поместье. Покой. Никаких больше походов, никаких сражений, никаких ночёвок на холодной земле. Не жизнь, а сказка.

— Нет, — сказал Ермак.

Тишина стала оглушительной. Кто-то из бояр охнул.

— Что⁈ — Годунов приподнял бровь.

— Не приму, Борис Фёдорович. Благодарю государя за милость, но не приму.

По палате прошёл шёпот. Бояре переглядывались — открыто, уже не скрываясь. Кто-то смотрел на Ермака как на безумца, кто-то — с невольным уважением.

— Ты понимаешь, что перечишь государю? — голос Годунова похолодел.

— Понимаю. Но не могу иначе.

— Почему же?

Ермак шагнул вперёд, насколько позволял этикет.

— Потому что Кучум — это ещё не всё. Там, в Сибири, появился новый враг. Бухарское ханство. В двухстах верстах от Тобольска, вниз по Иртышу, они уже построили город. Не острог, не зимовье — настоящий город, со стенами, с башнями. И в нём — тысячи воинов.

Годунов нахмурился. Причем как-то странно. Ермак это заметил своим острым взглядом. Будто притворно. Хотя кто его знает. Если б видел Годунова каждый день, мог бы отличить, когда он искренен, а когда играет.

— Бухара? Откуда бы?

— Не знаю откуда, но они там. Я сам видел. И войско из Москвы с ними не справится. Стрельцы хороши против татар, против Литвы. Но не против Бухары. Те воюют иначе.

— Сказки рассказываешь, атаман.

— Не сказки. Дозволь вызвать Василия Яковлевича Щелкалова. Он со мной ездил на разведку. Своими глазами видел тот город.

Годунов переглянулся с царём. Фёдор Иванович едва заметно кивнул — первое его движение за всю аудиенцию.

— Позвать дьяка Щелкалова, — распорядился Годунов.

Почти сразу в палату вошёл Василий Яковлевич. Поклонился царю, встал рядом с Ермаком. Ждал, получается, за дверью? Знал, что разговор за Бухару зайдет? И Годунов это знал? Очень похоже на то. Не мог дьяк заранее не встретиться с Годуновым и не рассказать ему о том, что видел. Но тогда для кого это все? Для царя, для бояр? Тонкие нити плетет Борис Фёдорович, ох и тонкие…

— Скажи нам, Василий Яковлевич, — обратился к нему Годунов, — правду ли говорит атаман? Видел ли ты бухарский город на Иртыше?

Щелкалов помедлил, но лишь на мгновение.

— Видел, Борис Фёдорович, — ответил он. — Всё так, как атаман сказывает. Город велик и крепок. Стены — не чета нашим дальним острогам. Воинов много, тысячи. И много пушек.

— И что же ты думаешь?

Дьяк вздохнул.

— Думаю, что трудно будет воевать с Бухарой, Борис Фёдорович. Очень трудно. Город тот не взять наскоком. А Бухара богата — наверняка ещё и пушки пришлют, и людей добавят. Если мы сейчас не управимся, потом только хуже будет. Пойдут они в Сибирь. Не просто так город- опору построили.

Годунов откинулся в кресле, задумчиво глядя на Ермака.

— И ты, атаман, полагаешь, что твои казаки справятся там, где московское войско не сможет?

— Да, — просто ответил Ермак. — Мы там уже давно. Знаем землю, знаем реки, знаем, как воевать в тех краях. Местные народцы нас уважают — кто по доброй воле, кто из страха. Стрельцам же придётся всё начинать сначала. А время дорого.

— Смело, — Годунов чуть усмехнулся. — Очень смело. Ты понимаешь, что если не справишься — головой ответишь?

— Понимаю.

Годунов повернулся к царю. Они обменялись взглядами — долгими, молчаливыми. Наконец Фёдор Иванович снова кивнул. И что значит этот кивок? Подтверждение того, о чем они с Годуновым разговаривали ранее?

— Быть по сему, — произнёс Годунов. — Победишь Бухару — станешь воеводой Сибирским. От царского имени будешь править, суд и расправу чинить, ясак собирать. Проиграешь — пеняй на себя. Государь наш на то согласен.

Царь Фёдор тихо произнёс:

— Согласны.

Ермак поклонился — на этот раз ниже, почти до земли.

— Благодарю, государь. Не посрамлю.

— Ступай, — махнул рукой Годунов. — Московское войско с тобой не пойдёт. Коль победил татар — по силам тебе и бухарцы.

Ермак поклонился ещё раз и направился к выходу. Уже у самых дверей он услышал своим чутким лесным слухом голос Годунова, тихий, обращённый к кому-то из бояр:

— Упрямец. Но, может, такой там и нужен.

Черкас Александров ждал во дворе, меряя шагами каменные плиты. Когда Ермак вышел на крыльцо, сотник замер, вглядываясь в лицо атамана, пытаясь угадать исход.

— Ну? — выдохнул он.

Ермак спустился по ступеням. Троица казаков уже стояла рядом — напряжённые, готовые ко всему.

— Возвращаемся в Тобольск, — сказал атаман.

Черкас моргнул.

— Так тебя… отпустили?

— Отпустили. И ещё воеводой обещали сделать, если Бухару побьём.

Казаки переглянулись. Один из них, седоусый, неверяще покачал головой.

— Воеводой? Тебя, атаман? Да как же…

— А вот так, — Ермак позволил себе улыбку. — Идём. Нечего тут стоять. Дела ждут.

Он пошёл через двор к воротам. Казаки двинулись следом — всё ещё ошеломлённые, но уже расправляя плечи. Черкас нагнал атамана, пошёл рядом.

— Я уже не думал тебя увидеть, — признался он тихо. — Решил — всё, сгинул атаман в царских палатах.

— Почти сгинул, — отозвался Ермак. — Хотели в Рязань сослать, поместье дать. Доживай, мол, свой век в покое.

— А ты?

— А я отказался.

Черкас присвистнул.

— Отказался? Царю? И живой вышел?

— Как видишь.

Они миновали ворота и оказались на улице. Москва шумела вокруг — торговцы кричали, колёса телег грохотали по мостовой, где-то звонили колокола. Обычный весенний день в столице.

— Значит, воевать будем, — сказал Черкас. — С Бухарой.

— Будем.

— Ну, тогда и ладно, — сотник ухмыльнулся. — А то я уже думал — неужто на покой? Скучно же.

Ермак не ответил. Он смотрел на московские стены, на купола церквей, на далёкие холмы за рекой. Где-то там, за тысячи вёрст, ждал недостроенный Тобольск.

Эртиш-Шахром поднимался над рекой медленно и неумолимо, как поднимается тесто в тепле — день за днём всё выше, всё внушительнее. Бухарский хан Абдулла, повелитель Мавераннахра, простёр свою длань на север, к диким землям, где татары бились с неведомыми пришельцами — русскими казаками, явившимися неизвестно откуда и засевшими в Кашлыке и Тобольске. Двести вёрст отделяли новую крепость от казачьих гнёзд — расстояние немалое, но река соединяла всё, и по реке враг мог явиться в любой день. И казаки, и враг посерьезнее — московское войско.

Мирза Хушдаур-бек стоял на недостроенной стене и смотрел на Иртыш. Река несла свои воды спокойно, не ведая о том, что скоро станет полем битвы.

— Рахим! — позвал он.

Молодой инженер поднялся к нему по деревянным ступеням. Он видел стены Константинополя, изучал чертежи венгерских крепостей, знал, как строили свои твердыни франки и венецианцы. Теперь всё это знание должно было воплотиться здесь, на краю обитаемого мира.

— Караван с юга показался, — сказал Хушдаур-бек. — К вечеру будут здесь.

Рахим обрадованно поклонился.

К вечеру, когда солнце уже коснулось горизонта, в лагерь строителей вошли первые верблюды. Их было много — тридцать, сорок, но главный груз везли последние десять животных, запряжённых в огромную повозку на низких колёсах. Повозка скрипела и стонала под тяжестью своей ноши, и погонщики то и дело останавливались, чтобы проверить крепления.

Рахим вышел встречать караван вместе с Хушдаур-беком. Когда погонщики откинули войлочное покрывало, молодой инженер непроизвольно задержал дыхание.

Пушка лежала на повозке, как спящий дракон. Бронза её отливала тёмным золотом в закатных лучах. Ствол был длиной в пять с половиной аршин, толщиной у казённой части — не обхватить. На стволе виднелись рельефные узоры — арабская вязь, сплетающаяся с изображениями львов и языков пламени. У жерла оскалилась литая голова шахина — сокола. Рахим узнал, что именно так зовут это орудие в Стамбуле: Шахин-Топ, Соколиная Пушка.

— Её отливали в Топхане, — сказал караван-баши, низко кланяясь. — По личному приказу великого визиря. Мастер Мехмед Зарб-зан с помощниками работал над ней пять месяцев.

Хушдаур-бек обошёл повозку кругом, касаясь бронзы ладонью. Металл был холоден и гладок.

— Сколько она весит? — спросил он.

— Сто сорок батманов, господин. Верблюды едва тянули повозку на перевалах.

Рахим быстро перевёл в уме. Почти сотню пудов. Орудие огромное, но именно такое и нужно для задуманного.

— К стволу прилагаются ядра, — продолжал караван-баши. — Триста штук. И порох — двадцать мешков. Лучший порох из Египта.

Молодой инженер уже осматривал жерло. Калибр был огромен. Такое ядро, выпущенное с должной силой, не просто пробьёт борт казачьего струга — оно по сути разломит лодку надвое.

В ту ночь Рахим почти не спал. Он сидел, рассчитывая, где именно должна стоять пушка, и как ее ставить. Место было выбрано ещё до прибытия орудия. Любой струг, идущий к городу, неизбежно должен был попасть под огонь этой пушки. Но одного выбора позиции мало. Пушку следовало защитить — и от ответного огня, и от возможной вылазки.

На следующее утро работа закипела. Двести человек — каменщики из Бухары, землекопы из местных племён, и другие, — трудились от рассвета до заката. Рахим сам размечал линии, сам проверял каждый камень, который укладывали в основание.

Позиция для пушки вырастала медленно, но верно. Сначала возвели полукруглую стену из дикого камня, скреплённого известью. Камня в округе было мало, но для пушки его нашли. Стена была толщиной в два аршина — никакое орудие казаков не пробьёт такую толщу. В стене оставили амбразуру — узкую, почти ровно настолько, чтобы в неё прошло жерло Шахин-Топа. Снаружи амбразура расширялась раструбом, позволяя орудию бить под углом. Попасть в него с реки на дальнем расстоянии мог разве что сам Всевышний.

Затем начали делать крышу. Рахим настоял на прочном навесе — из бревен, с толстой земляной насыпью поверх.

— Казаки, я слышал, умеют бить навесом, — объяснял он Хушдаур-беку. — Их ядра падают сверху, а не летят прямо. Нужно защититься и от этого.

Мирза не спорил. Он видел молодого инженера за работой и понимал, что тот знает своё дело.

Через две недели позиция была готова. Теперь предстояло самое сложное — установить само орудие. Шахин-Топ весила как небольшое стадо коров, и поднять её на было задачей непростой.

Рахим велел соорудить систему из брёвен и канатов. Восемь толстых столбов вкопали в землю, между ними натянули верёвки, пропущенные через деревянные блоки. Верблюдов запрягли в упряжь, и по команде животные потянули. Пушка дрогнула, качнулась, оторвалась от повозки — и поползла вверх, раскачиваясь на канатах.

Хушдаур-бек стоял рядом, скрестив руки на груди. Его лицо было неподвижно, но глаза следили за каждым движением орудия. Если канат лопнет, если блок не выдержит — работа пойдет прахом.

Но ничего не лопнуло. Шахин-Топ медленно опустилась на свое место.

Лафет пушки был изготовлен ещё в Бухаре, из мореного дуба, с железными оковками. Он позволял наводить орудие и по горизонтали, и по вертикали. Конечно, в разумных пределах.

Рахим сам проверил крепления, сам осмотрел запальное отверстие, сам засыпал первый пробный заряд. Ядро — гладкий чугунный шар размером с голову ребёнка — вкатили в жерло.

— Все назад! — крикнул он.

Фитиль зашипел, побежал к запальному отверстию. Рахим отступил за угол подальше, прикрыв уши ладонями.

Грохот был такой, что с деревьев сорвались птицы. Столб дыма ударил вверх. А ядро унеслось прочь, над рекой, над противоположным берегом — и упало где-то далеко, подняв фонтан земли.

Хушдаур-бек подошёл к пушке, когда дым рассеялся.

— Хорошо, — сказал он с удовлетворением.

— Да, — ответил Рахим, прищурившись. — Но главное — у казаков нет ничего, что било бы так далеко. Мы их уничтожим прежде, чем они смогут что-то сделать.

Хушдаур-бек кивнул. Он подошёл к орудию, положил ладонь на бронзовый ствол, всё ещё тёплый после выстрела.

— Шахин-Топ, — произнёс он задумчиво. — Хорошее имя. Сокол бьёт сверху, и добыча не успевает понять, что умерла.

— Так и будет, господин. Русские увидят вспышку — и через мгновение их струг развалится на куски. Они даже не поймут, откуда пришла смерть.

Рахим начал готовиться к тому дню, когда пушку придётся использовать всерьёз. Он отобрал двадцать человек — лучших, самых толковых — и стал обучать их обращению с орудием. Заряжание. Наведение. Выстрел. Снова заряжание. Они повторяли эти действия снова и снова, пока не научились делать их быстро и слаженно.

Потом Рахим занялся пристрелкой. На противоположном берегу, на расстоянии в пятьсот, шестьсот, семьсот шагов, тысяча, установили мишени — деревянные щиты. Шахин-Топ била раз за разом, и Рахим отмечал, куда ложатся ядра, какой заряд пороха даёт какую дальность, как влияет ветер.

Крепость тем временем росла. Стены поднимались всё выше, башни обретали форму. Эртиш-Шахром становился настоящей твердыней — не степным укреплением, а крепостью, способной выдержать долгую осаду.

Но главной его защитой оставалась она — Шахин-Топ, Соколиная Пушка, затаившаяся за камнем, нацеленная на реку.

Однажды вечером Хушдаур-бек и Рахим стояли на верхней площадке укрытия, глядя на закат над Иртышом. Река золотилась в последних лучах солнца, и казалось невозможным, что по этой мирной воде когда-нибудь поплывут вражеские лодки.

— Думаешь, они придут? — спросил Рахим.

Хушдаур-бек долго молчал.

— Не знаю, — признался он наконец. — Они далеко. У них своих забот хватает — удержать бы то, что захватили. Может, они и не сунутся сюда.

— А если сунутся?

Мирза повернулся к амбразуре, за которой пряталась Шахин-Топ.

— Если сунутся — пусть атакуют, — сказал он, и в его голосе прозвучала усмешка. — Эта пушка будет топить их струги, как ребёнок топит камешки в луже. Они думают, что непобедимы? Они ещё не встречались с настоящей силой.

Рахим кивнул. Он тоже верил в это. Шахин-Топ, укрытая за камнем, защищённая сверху, бьющая дальше любого русского орудия — она была совершенным оружием для этого места и этого времени.

— Хотя они, конечно, сюда не придут, — добавил Хушдаур-бек, отворачиваясь от реки. — Они понимают, что не справятся.

Солнце село за горизонт, и на Иртыш опустились сумерки.