Военный инженер Ермака. Книга 6

Глава 11

Я стоял на берегу и заметил их первым. Даже раньше часовых. Когда работа в мастерской окончательно забирала все силы, я часто шел к реке. Взгляд на реку успокаивает и умиротворяет. Полчаса такого отдыха — и снова готов трудиться.

Два чёрных пятнышка показались на изгибе Иртыша, там, где река делала плавный поворот у низкого берега. Поначалу я решил, что это плывущие по воде брёвна — такое случалось после сильных дождей в верховьях. Но брёвна не двигались бы против течения. А эти две точки упрямо ползли вверх по реке, медленно, но неуклонно приближаясь к Кашлыку.

Я приложил ладонь козырьком ко лбу, щурясь от яркого солнца. Сердце застучало быстрее. Два струга. Наши струги. Идут из далекого путешествия.

— Люди! — заорал я во всё горло, срываясь с места. — Струги идут! Наши возвращаются!

Через минуту на пристани уже толпился народ. Казаки выбегали, бросая недоделанную работу. Женщины и дети высыпали на берег, переговариваясь возбуждёнными голосами. Остяки, жившие в Кашлыке со времени его основания, тоже потянулись к пристани встречать струги.

Ермак вышел последним. Он шёл неторопливо, степенно, как и подобает атаману, но я видел, как посветлело его обычно хмурое лицо. Позади него шагали сотники — Савва Болдырев, Матвей Мещеряк и другие. Все они смотрели на приближающиеся суда с плохо скрываемой надеждой.

Последние месяцы выдались тяжёлыми, даже если не говорить о боях с татарами. Припасы таяли, одежда изнашивалась, а главное — иссякали самые необходимые мелочи, без которых жизнь становилась невыносимой. Иголки, нитки, пуговицы — вещи, о которых в прежней своей жизни я никогда и не задумывался, здесь превращались в драгоценность. Поэтому мы и послали струги под предводительством Ивана Кольцо и Черкаса Александрова, чтоб те продали контрабандой часть мехов, что у нас есть, а на вырученные деньги купили нужные для города вещи.

Прошло много недель с тех пор, как струги ушли. Были дни, когда думалось, что больше никогда их не увидим. Что казаков перехватили стрельцы при попытке продать меха. Или напал большой отряд татар. Или они сгинули по другим причинам где-то в бескрайних просторах между Сибирью и Русью.

Но вот они шли — два знакомых судна с высоко поднятыми носами. На переднем струге я разглядел фигуру в темном кафтане. Черкас Александров, сотник. Живой.

— Черкас! — крикнул кто-то рядом со мной. — Братцы, Черкас вернулся!

Толпа на берегу загудела, заволновалась. Казаки махали шапками, бабы утирали слёзы радости. Рядом со мной стояла жена Черкаса — юная остякская шаманка Айне. Стояла молча, сдерживалась, но все равно чувствовалась ее огромная радость от возвращения мужа.

Струги подходили всё ближе. Теперь я различал лица гребцов — загорелые, обветренные, но весёлые. Они тоже махали нам, что-то кричали, но слова уносил ветер. На палубах громоздились тюки, мешки, какие-то бочки. Много груза. Очень много.

Наконец, первый струг ткнулся носом в причал. Казаки бросились помогать, хватая канаты, притягивая судно к деревянным сваям. Черкас Александров первым соскочил на берег. Он снял шапку и поклонился Ермаку.

— Здрав будь, атаман, — произнёс он. — Дошли. Всё исполнили, как ты велел.

Ермак шагнул вперёд и обнял сотника.

— Рад видеть тебя, Черкас, — сказал Ермак негромко. — Очень рад.

Они отстранились друг от друга. Ермак оглядел второй струг, который как раз приставал к берегу рядом с первым.

— А Иван Кольцо где?

Черкас вздохнул.

— В Сольвычегодске остался, атаман. Людей набирает. Сам говорил, народу нам не хватает. Мы так и решали перед походом. Люди в тех краях есть, кто хотел бы к нам пойти.

Ермак кивнул.

— Дело говоришь. А что привезли?

Черкас расплылся в широкой улыбке.

— Всё привезли, атаман. Всё, что хотели, и ещё сверх того.

Казаки уже выгружали припасы на берег. Толпа подалась вперёд, каждый хотел увидеть, что же прибыло из далёкой Руси.

Первым развязали большой мешок с тканями. Посыпались отрезы сукна — серого, коричневого, тёмно-зелёного. Льняное полотно, грубое, но прочное, как раз для рубах. Женщины охали и ахали, ощупывая материю, прикидывая, сколько одежды можно сшить.

Потом пошла обувь. Сапоги, поршни — всех размеров, от детских до огромных, явно рассчитанных на самые большие ноги в отряде. Я заметил, как Семён, здоровенный детина, сразу ухватил одну пару и приложил к своей ступне. Подошла.

— Иголки! — закричала какая-то баба. — Братцы, иголки привезли!

Это были целые коробки, обёрнутая промасленной тряпицей. Внутри каждой лежали десятки иголок разных размеров — от тоненьких, для тонкой работы, до толстых, которыми можно было прошивать кожу. Рядом обнаружились катушки ниток и целый мешочек пуговиц — костяных, деревянных, даже несколько оловянных.

Выгружали инструменты — топоры, молотки, пилы, свёрла. Я особенно обрадовался напильникам, целой связке, разных форм и размеров. С ними работа в кузнице пойдёт совсем по-другому.

Проволока — медная и железная, свёрнутая в аккуратные бухты. Свечи — сальные, толстые, по нескольку штук в связке. Зеркала — маленькие, в деревянных рамках, но для наших баб это было настоящее сокровище.

Семена в холщовых мешочках — репа, капуста, горох, лук. Пригодится для наших огородов.

Одежда — уже готовые рубахи, зипуны. Их хватило бы, чтобы одеть половину отряда. Я видел, как казаки разбирали вещи, примеряли, обменивались между собой.

Тем временем на берег сошли трое незнакомых мне казаков. Все трое были не особенно молоды — младшему на вид несколько лет назад исполнилось тридцать. Они стояли чуть в стороне от общей толпы, слегка настороженно оглядываясь.

Черкас заметил мой взгляд.

— Новые люди. Степан Бугай, — он указал на самого высокого, широкоплечего детину с добродушным лицом. — Федька Рыжий, — кивок в сторону молодого парня с огненной шевелюрой и россыпью веснушек. — И Онисим, — последний был постарше двух других, с внимательным, цепким взглядом.

— Трое? — спросил я.

— Пока трое. Иван обещал привести больше. Но эти — хорошие ребята. Федька — стрелок отменный. Степан в рукопашной любого положит. А Онисим грамоте разумеет.

Ермак уже направлялся к новоприбывшим. Они вытянулись, хотя казаки, конечно, не прусские гвардейцы, принимать стойку «смирно» не стали. Но Ермак — человек уважаемый, даже легендарный. Он остановился перед ними, оглядывая каждого по очереди.

— Значит, решили с нами долю делить? — спросил он негромко.

— Решили, атаман, — ответил за всех Степан Бугай. Голос у него оказался неожиданно мягкий для такой громадины. — Черкас рассказывал про сибирские дела. Мы готовы служить.

— Служить, — повторил Ермак задумчиво. — Это хорошо. Но знайте — здесь не на Руси. Здесь каждый день может стать последним. Татары не дремлют, собирают силы. Отступать нам некуда.

— Знаем, атаман, — кивнул Онисим. — Мы люди бывалые. Мы не отступим.

Ермак помолчал, потом обернулся к сотникам.

— Савва, забираешь их к себе. Присмотришь, обучишь нашим порядкам, расскажешь, как тут что.

Савва Болдырев кивнул и поманил новичков за собой. Они пошли, оглядываясь на толпу, на струги, на город, раскинувшийся на высоком берегу Иртыша.

Я смотрел им вслед, размышляя о том, что привело этих людей сюда. Степан, судя по всему, был из крестьян — такие ручищи бывают только от работы в поле. Федька, наверное, бежал от чего-то — рыжих на Руси не любили, считали колдунами. А Онисим с его грамотностью вполне мог быть расстригой или разорившимся мелким купцом.

Впрочем, какая разница? Здесь, в Сибири, все начинали заново. Прошлое оставалось за Камнем, за теми бескрайними просторами, что отделяли нас от Руси.

Разгрузка продолжалась долго. Казаки таскали тюки, бочки, мешки. Женщины суетились вокруг, сортируя добро, распределяя по надобности. Дети путались под ногами, выпрашивая гостинцы — и получали их, потому что Черкас не забыл привезти пряников и леденцов.

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая Иртыш в золотые и багряные тона. Я стоял на пристани, глядя, как казаки уносят последние тюки. На берегу горели костры, над которыми женщины готовили праздничный ужин. Из городских ворот доносился смех, обрывки песен.

Черкас подошёл ко мне, держа в руках глиняную кружку с квасом.

— Хороший день, — сказал он, присаживаясь на перевёрнутую бочку.

— Хороший, — согласился я. — Как там, на Руси?

— Всё по-старому. Царь воюет, Строгановы богатеют, народ бедствует. — Он отхлебнул квасу. — Здесь лучше. Здесь мы сами себе хозяева.

Я не стал спорить. В чём-то он был прав. Здесь, на краю света, среди диких степей и дремучих лесов, мы строили что-то новое. Что-то своё. И пусть каждый день приносил новые опасности — это была наша жизнь. Наша судьба.

Остяки тихо разошлись по своим юртам. Казаки один за другим уходили в город, унося полученные товары. На пристани никого не осталось.

Сольвычегодск встретил Ивана Кольцо деревянными стенами острога, вросшими в землю по самые бойницы, и запахом соли, который пропитал здесь, казалось, даже воздух. Городок раскинулся на правом берегу Вычегды — не великий, но крепкий, богатый солеварнями и строгановским серебром. Церкви белели среди почерневших от времени изб, а над всем этим возвышались хоромы Строгановых — каменные палаты, каких Иван не видывал и в больших городах.

Пятеро казаков, что приплыли с ним на стругах, озирались по сторонам с тем особым выражением, какое бывает у людей вольных, попавших в место слишком тихое и слишком спокойное для их нрава. Иван понимал их — сам чувствовал, как непривычно ступать по улицам, где никто не хмурится при виде чужака, где бабы спокойно несут воду от колодца, а мужики торгуются у лавок, не оглядываясь на каждый шорох.

Дом они сняли на окраине, у самой дороги, что вела к пристани. Хозяин, вдовый посадский человек по имени Прохор, уступил им половину своего жилья за малую плату — сам перебрался в клеть, радуясь неожиданному заработку. Изба была старая, но добротная, рубленная ещё дедом Прохора из толстых сосновых брёвен. Крыша, крытая тёсом, давно почернела и поросла мхом, однако держала дождь исправно. Внутри пахло дымом, кислой капустой и тем особым духом жилья, в котором много лет прожили люди. Печь занимала добрую четверть горницы, лавки тянулись вдоль стен, а в красном углу темнели старые образа в серебряных окладах.

Иван осмотрел дом с хозяйским прищуром, хотя хозяином себя здесь не чувствовал. Окна затянуты бычьим пузырём, света пропускают мало, но зато тепло держат. Сени просторные, есть где разместить людей, если придут многие. Во дворе — колодец с журавлём, поленница дров, банька у забора. Для их дела место годное: и на виду у всех, и в стороне от главных улиц.

Первые дни Иван присматривался к городу. Ходил по торгу, слушал разговоры, примечал лица. Сольвычегодск жил своей размеренной жизнью: солевары тянули рассол из глубоких скважин, купцы торговали мехами и рыбой, строгановские приказчики сновали по улицам с важным видом. Казаков здесь было немного — те, что охраняли строгановские караваны, да беглые, осевшие на посаде и давно забывшие вольную жизнь.

Иван не торопился. Он понимал, что дело его требует осторожности. Одно неверное слово — и пойдут слухи, что набирает людей для разбойного промысла или для еще чего-то нехорошего. Тогда жди гостей из острога, а то и из самой Москвы. Потому он не зазывал, не обещал золотых гор, а просто жил, как живут приезжие люди, и ждал, пока молва сама сделает своё дело. То, что он от Ермака, народ постепенно узнавал, и молва не заставила себя ждать. Уже через седмицу к дому Прохора потянулись первые гости.

Первым пришёл немолодой казак с сединой в бороде и шрамом на шее. Назвался Степаном Черным, хотя черного в его волосах давно не осталось — только серый пепел прожитых лет. Он сел во дворе на лавку и долго молчал, глядя в землю.

— Слышал я, — начал он наконец, — что люди нужны. В Сибирь.

Иван кивнул, не спеша с ответами.

— Нужны.

— Жалование какое?

— Жалования нет, — честно ответил Иван. — Кормить и одевать будем исправно. А так — доля от добычи. Как у всех казаков водится.

Степан хмыкнул, почесал шрам.

— Добыча-то есть?

— Есть. Татарское серебро, меха, прочее. Кто служит верно — без награды не останется.

— А опасно?

Иван посмотрел на него прямо, без увёрток:

— Опасно. Воюем с татарами, с бухарцами иногда. Татары хотят нас из Сибири выбросить. Набеги бывают, на стены нашего города лезут. Кто говорит, что тихо, — тот врёт. Я врать не буду.

Степан помолчал, переваривая услышанное.

— А жить-то там можно?

— Можно. В Кашлыке крепко стоим. Еда есть, одежда есть, всё необходимое. Ермак — атаман справедливый, людей бережёт, зря на смерть не посылает.

— Ермак, — протянул Степан с уважением в голосе. — Слыхивал о нём. На Волге ещё, давно…

Иван промолчал. На Волге многие слыхивали о Ермаке, и не всегда это была добрая слава. Но времена изменились.

Степан поднялся.

— Подумаю. Может, и пойду. Здесь скучно стало, а руки ещё крепкие.

Он ушёл, но Иван знал, что вернётся.

На следующий день пришли двое молодых, почти парнишек, возрастом меньше двадцати. Глаза горят, усы едва пробились, за поясами ножи. Иван таких повидал немало — они всегда приходили первыми, манимые славой и приключениями.

— Скажи, — начал один, посмелее, — а в Сибири-то что, одни снега да медведи?

Иван усмехнулся:

— Снега зимой, это верно. Медведи тоже есть. Но и реки рыбные, и леса зверовые. Охота там — не чета здешней.

— А бабы? — подал голос второй, сразу покраснев. — Есть там… ну… местные?

Иван не стал смеяться над его смущением.

— Есть. Татарки, остячки. Многие наши казаки на них женятся. Девки работящие, к здешней жизни привычные.

Парни переглянулись с загоревшимися глазами.

— А жалование какое?

Иван повторил то же, что говорил Степану. Доля от добычи, кормёжка и одёжа от атамана, опасность немалая. Парни слушали, кивали, и было видно, что опасность их не пугала, а только раззадоривала.

— Мы хотим к вам! — решительно сказал смелый. — Меня зовут Фёдор, а это — Гришка.

Иван достал лист бумаги, купленный у местного дьячка, обмакнул перо в чернильницу.

— Прозвания?

— Фёдор Кривоногий, — представился первый без тени смущения. — А он — Гришка Белый.

Иван записал имена ровным почерком, которому выучился ещё в юности у беглого монаха.

— Скоро струги придут. Тогда и отправитесь.

Парни ушли, оживлённо переговариваясь. Иван смотрел им вслед и думал, что таких зелёных придётся учить всему заново. Но молодость — не порок, а в бою храбрость молодых иногда стоит опыта старых.

Дни шли за днями. Люди приходили разные.

Приходила семья — казак лет тридцати с женой и двумя детьми, мальчиками. Жена молчала, прижимая к себе младшего, а муж говорил за двоих:

— Здесь житья нет. Строгановы жмут, свободы никакой. Слышал, у Ермака вольно.

— Вольно, — согласился Иван. — Но опасно. У тебя дети.

— Дети везде дети, — упрямо ответил казак. — А здесь скучно им будет. Вырастут — кем станут? Холопами строгановскими? Я хочу, чтоб сыновья мои вольными выросли. Можно с семьёй-то ехать?

— Можно. Семейных у нас уже немало. Бабы дело находят — хозяйство ведут, огороды, скотина. Дети растут.

Жена впервые подняла глаза, и Иван увидел в них не страх, а надежду. Видно, ей тоже не сладко жилось в Сольвычегодске.

— Запиши нас, — решил казак. — Я — Михайло Ворон, жена — Марья, дети — Ванька да Семен.

Иван записал и их.

Пришёл однажды человек особый — сразу видно, что из бывалых воинов. Лет под сорок, сухой, жилистый, движения скупые и точные. Сел, не спросясь, огляделся вокруг. Иван узнал эту манеру — сам так смотрел.

— Меня Савватей звать, — представился гость. — Служил у князя Мстиславского, потом… разное было. Сейчас не при деле.

Иван кивнул, не задавая лишних вопросов. Что было «разное» — пусть останется при Савватее.

— В Сибирь хочу, — продолжил тот. — Но спросить хочу прежде. Вооружён ли отряд? Хорошо ли вооружён?

Иван оценил вопрос. Настоящий воин спрашивает именно об этом, потому что знает — без оружия храбрость не стоит ничего.

— Хорошо вооружён. Пищали есть, порох есть. Пушки у нас теперь свои — сами льём. Даже самострелы хитрые, каких больше нигде нет.

Савватей приподнял бровь:

— Сами пушки льёте? Откуда умельцы?

— Есть мастер один. Толковый. Другие ему помогают.

Иван не стал рассказывать много. Это было не то, о чём следует болтать с незнакомыми людьми.

— И порох сами делаете?

— Сами. Селитру варим, серу добываем. Запасы хорошие. В порохе недостатка нет.

Савватей удовлетворённо кивнул:

— Это главное. Видал я отряды, где храбрости много, а пороха на три выстрела. Долго такие не живут.

— У нас по-другому.

— Тогда пиши меня. Савватей Крень. Только скажи ещё — с татарами часто биться приходится?

— Приходится. Но крепость у нас добрая, отбиваемся.

— Отбиваетесь, — хмыкнул Савватей. — А когда сами на них пойдёте?

— Когда людей соберём довольно.

Савватей посмотрел на Ивана с новым интересом:

— Ясно. Потому и набираешь.

Иван не стал отпираться. Человек понимающий и сам всё видит.

Савватей ушёл, а Иван подумал, что такие люди — на вес золота. Один бывалый воин стоит десятка зелёных молодцов.

Приходили и те, кто не записывался. Приходили послушать, поглазеть, а то и просто от скуки. Иван принимал всех, рассказывал про Сибирь — про огромные реки, про леса без конца и края, про зверя непуганого и рыбу, которая сама в сети лезет. Про татарские городки с юртами из войлока, про остяцкие чумы, про шаманов с бубнами.

Не все ему верили. Один посадский, заглянувший на огонёк, прямо спросил:

— А не врёшь ли ты, казак? Не для разбоя ли людей сбираешь?

Иван ответил спокойно:

— Для какого разбоя? Мы под государевой рукой теперь. Ермак Тимофеевич самому царю грамоту слал, подарки посылал. Нас Сибирь воевать послали, мы и воюем.

Посадский помялся, но ушёл с сомнением в глазах. Иван знал, что такие разговоры будут ходить, и старался вести себя так, чтобы не давать им пищи. Жил тихо, людей принимал степенно, в кабаки не ходил, ссор не заводил. Казаки его следовали тому же примеру — понимали, что от их поведения зависит общее дело.

К концу первого месяца в списке Ивана было уже больше двадцати имён. Кто-то записался сразу, кто-то приходил по два-три раза, расспрашивал, сомневался, но в конце концов решался. Были среди них казаки и посадские, бывшие стрельцы и охотники, семейные и одинокие. Были совсем молодые и те, кому уже за сорок. Иван записывал всех, кто годился для дела, и терпеливо объяснял каждому, что его ждёт.

Он не обманывал. Говорил про опасность, про татар, про зимние морозы и летний гнус. Но говорил и про волю, про равную долю в добыче, про то, что в Кашлыке каждый человек на счету и каждый может подняться.

— Скоро струги придут, — повторял он каждому, кто записывался. — Тогда и отправитесь к Ермаку.

И люди уходили с надеждой в глазах — с той особой надеждой, которую даёт только мысль о новой жизни, о новой земле, где всё ещё можно начать сначала.